Николай Берг 
Остров живых

Ночная смена – 3

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3944655
«Ночная смена. Остров живых»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1222-8
Аннотация

«Обычный зомби медлителен, туповат и опасен только для безоружного и растерявшегося человека, находящегося в ограниченном пространстве. Таких зомби называют «сонные». Отведавший любого мяса становится сообразительнее, быстрее и представляет собой проблему даже для владеющих оружием живых. Называются такие шустрые зомби «проснувшиеся». Но хуже всего те из умертвий, которые смогли добраться до живого, необращенного мяса особи своего вида. Они изменяются даже внешне, приобретая новые возможности, интеллект их возрастает, но все это: мощь, скорость, хитрость – используется только для убийства живых. Получающиеся после морфирования образцы – их называют «некроморфы» – крайне опасны и могут быть нейтрализованы только специальными группами, уполномоченными руководством для такой работы…»
Учебник «Основы безопасности жизнедеятельности» (раздел «Зомбология», глава 1) 
«Но выжившие люди, утратившие человеческое в себе, страшнее любого морфа. Запомните это, дети».

Николай Берг
Остров живых

Иллюстрации

Нам повезло. И мне, и тем, кто сейчас рядом со мной. За нас умерли другие, дав нам самое важное – время, необходимое для того, чтобы понять что происходит. Им этого времени не хватило. Потому они не хуже или глупее нас. Никак нет. Просто менее везучие, принявшие на себя самый первый удар пришедшей на Землю катастрофы, которую у нас сейчас скромно величают Бедой. Такое происходит при любом бедствии: кому-то достается сразу полной меркой, а кто-то успевает понять, что нужно делать, и только поэтому спастись. Хоть цунами, хоть наводнение, хоть война – разницы особой нет. Все было прекрасно, и вдруг р-р-раз – прекрасное заканчивается навсегда… И уже совершенно не прекрасно все вокруг. Нам было трудно понять, какая именно катастрофа незаметно, но стремительно началась у нас в городе.
В отличие от наводнений, которые в Питере бывают постоянно, а раз в сто лет бывает Большое Наводнение, внезапное нашествие зомби случилось впервые. Да и не только у нас. В Москве, откуда эта зараза поперла изначально, тоже никто не мог поверить в такую нелепость. Нет, фильмы про зомбаков, конечно, все смотрели, в компьютерных играх тоже такого было хоть пруд пруди и к забору прислоняй. Но чтоб в реальной жизни… Да еще так буднично, рутинно даже. Без особых шумовых и световых эффектов и жуткой трагической музыки фоном. Но почему-то умершие перестали быть покойными, наоборот, оказались после своего обращения агрессивными, голодными и крайне опасными. И это было по-настоящему страшно. Видал я человека, которого в Санкт-Петербурге зимой кобра в губу укусила – выздоровел балбес. А вот от самого малейшего укуса вчерашних покойников все укушенные помирали довольно быстро, и ни одного случая чудесного спасения после укуса мне лично не известно. И добрые соседи, и родственники внезапно становились самыми опасными в мире тварями. Куда там жалким кобрам или бездарным крокодилам с пугливыми акулами. В самом начале эту жуть можно было бы пресечь достаточно легко. Но именно то, что произошло нечто из ряда вон, необъяснимое, не могущее быть в природе по определению, сбило с толку, помешало сразу отреагировать адекватно, а дальше стало банально поздно – эпидемия обратимой смерти полыхнула как пожар на пороховом заводе. Через пару дней мертвяки уже заняли улицы во многих районах, еще через несколько дней по улице безопасно пройти было уже невозможно. Те, кто выжил, как и положено живым людям, в который раз за историю человечества показали, что людская порода не меняется и в страшные моменты показывает всю палитру возможного – от святого самопожертвования и человечности до паскуднейшей сатанинской гнусности и невиданной даже у хищного зверья жестокости. В общем, ничего нового, чего не было бы раньше. Новым были только непонятно как функционирующие зомби.
Выжившие организовывались группами, удерживали какие-либо территории, с чьей-то легкой руки называемые теперь анклавами. Мне с моими знакомыми повезло оказаться в одном из таких анклавов, который разместился весьма удачно – в старой Петропавловской крепости. Удалось разжиться оружием и, что не менее важно, боеприпасами. Мы смогли удержаться, наладить связь с другими такими же анклавами и даже устроить несколько спасательных операций. И то, что вся наша компания входила в состав сводной группы, которая отправилась на зачистку завода по ремонту бронетехники, неудивительно. Сейчас бронетехника – самый востребованный транспорт в городе. Удивительно, что мы и тут уцелели, потому как люди есть разные. Одни организовали на защищенной заводской территории лагерь для спасения живых, другие, исповедовавшие какую-то не слишком мне понятную религию, сумели в этом лагере взять власть в свои потные ручонки. То, что в такие периоды сектам раздолье, – понятно, особенно понятно это сейчас – все рухнуло, чистый апокалипсис, мертвые по улицам бродят, люди растерялись и многие готовы верить любой чуши, лишь бы ее говорили авторитетно и с уверенностью в голосе. Но вот то, что эти сектанты являются еще и людоедами, в голове не укладывается. В городе складов со жратвой полно, на несколько лет хватит, так что не в голоде дело. Дело именно в человеческой натуре. В тех ее сторонах, которые никак не поймешь…

Ночь. 10-е сутки Беды

Темно, знобко и погано на душе. Ноздреватый грязный снег хрустит под сапогами.
– Эти кронштадтские сильно с военными поругались, – говорит шагающий рядом Саша, поправляя звякнувший антабками автомат.
– Что так? – просто чтобы не молчать, отзываюсь я.
– А сухопутные пригнали четыре автобуса с конвоем, отобрали кого помоложе – парней и девчонок – и к себе увезли. А кронштадтским, получается, одни старики и старухи останутся при таком раскладе. Пообещали автобусам колеса прострелить, если еще раз такое будет.
– Ясно. Ты б тоже присматривал – тут девушки еще остались, может, кого и спасешь. Небось из-за компа и не было девушки-то постоянной?
– Как сказать… – мнется мой спутник.
– Тебе надо завести себе девчонку, – решительно говорю ему в ответ.
– Надо. Они мягкие такие. Их щупать приятно.
Ишь тихоня… Я-то думал, он сугубо компьютерный ребенок, а он нормально мыслит. Благодаря компам, с одной стороны, можно было познакомиться хоть с японкой, хоть с австралийкой, с другой стороны, с соседской девчонкой хрен познакомишься, особенно если у нее компа нет. Вот и получалась куча народу, переписывающаяся в инете, зато боязнь противоположного пола при общении вживую стала проблемой.
Хотя, помнится, видал я девушку в отделе с компьютерной литературой Дома книги – ждал там своего коллегу, а встречи я всегда назначаю в теплом и сухом месте, это у меня после армии рефлекс такой.
Девчонка явно была «на охоте», нормальная такая симпатичная девчонка. Она держала в руках какую-то книжку типа «компьютеры для заварочных чайников» и, приглядев подходящего парня из тех, кто там шарился по полкам, обращалась с вопросом.
Ясное дело, парни тут же начинали пушить хвост и надувать щеки, отвечая на ее вопрос. Что уж она там спрашивала, я не слышал, но, судя по тому, с каким пылом ей начинали растолковывать, вопрос был достаточно простой.
Подошел коллега, я ему показал эту сценку. Коллега хмыкнул:
– Толковая девчонка. Берет за самое мягкое место, а парни в этом отделе всяко не самые бедные, не самые глупые, не сильно пьющие и, как положено компьютерщикам, вряд ли избалованы женским вниманием. Она сейчас наберет координат, потом начнет попереписывается по «мылу» – глядишь, и случится свадебка! А парень еще будет думать про счастливое стечение обстоятельств, про знак судьбы и про то, что его невеста – ламер…

В чертовой темноте, освещаемой несколькими убогими костерками и огнем в ржавых бочках, лагерь на территории завода смотрится куда как мрачно. И до того, надо полагать, завод по ремонту бронетанковой техники с его здоровенными бетонными корпусами цехов не слишком уютно выглядел, а уж после того, что здесь произошло, и вовсе не кажется теплым местом. Хотя, наверное, когда тут организовали пункт спасения для тех, кому повезло не превратиться в зомби за первый же день накатившей на город катастрофы, а теперь оказавшихся в безопасном месте, впечатления были другими. Кто ж знал, что власть здесь фатально изменится, и все превратится в мерзотный концлагерь буквально за одну ночь. А нам тут последствия разгребать…
И последствий этих будет много. Освобожденные нами сейчас спят вповалку, где смогли приткнуться. Сектанты или кто там тут верховодил последнее время – удрали. Кто успел. Но мне страшно. Не оттого, что сыро, холодно и темно, и не потому, что совсем неподалеку валяется несколько сотен трупов упокоенных, да и неупокоенные тоже вполне могут быть рядом – нет, это-то как раз привычно. Уже привычно. Мне страшно оттого, что я наглядно убедился в том, насколько моментально люди теряют человеческое в себе.
Такое ощущение, что на этой загаженной, пропахшей ужасом территории я нахожусь уже давно. Даже не верится, что, собственно, вчера сводная компания из гарнизона Петропавловской крепости, из Кронштадта, с Медвежьего Стана и от Ржевского полигона бойко начала зачистку этого завода, напоролась на грамотное сопротивление обосновавшихся здесь сектантов, понесла катастрофические потери и в общем-то чудом сумела все-таки эту территорию очистить.
Теперь сил тут – кот наплакал, а вот спасенных получается несколько тысяч. И что начнется утром, когда простоявшие в битком набитых цехах трое суток без воды и еды люди немного придут в себя, сложно представить. Это ж такое начнется… Сейчас-то они все спать повалились, где кто нашел себе место, потому тихо. Ну, почти тихо. Выстрелы-то слышны, только на них никто уже внимания не обращает. Что удивляет и радует – зомби пока попадались только некормленые, первичные, если так сказать можно. Ни шустряков, отведавших мясца, ни морфов, изменившихся уже до весьма опасной степени увеличения силы и скорости, пока нет. Тут же даю себе мысленного пинка – в нескольких корпусах завода таких тварей сидит целая куча. Хорошая была затея у сектантов, очень хорошая. И потери мы вчера понесли страшные, когда уже торжествовавшие победу люди получили подарочек – радиосигнал подорвал несколько зарядиков в цехе, где сидели специально откормленные шустеры и почти морфы, как стали называть отожравшихся на мертвечине зомбаков. Взрывами снесло петли ворот, и толпа голодной нежити ринулась прямо на живых – и освобожденных из соседнего цеха, и наших, посчитавших, что дело уже в шляпе и бояться нечего. Меня передергивает от всплывшего в памяти зрелища.

Возле полевой кухни оказывается кисло – истопник, скорчившись в позе эмбриона, лежит на какой-то дерюге, повар стоит на коленях рядом. Оба окружены кучей народа, и даже патрульные здесь – и наши, и пара кронштадтских.
Один из них как раз сует лежащему фляжку.
У меня возникает сильное желание прострелить патрульному башку – это тот самый борец за истинно народную медицину, с которым я уже цапался неоднократно. Надо было его с катера все же сбросить, чую спинным хребтом – я еще с ним наплачусь. Успеваю убрать флягу от губ истопника. Встречаюсь взглядом с милосердным патрульным-самаритянином.
– Чего вы лезете? – возмущенно спрашивает меня знаток медицины.
– Вы патрульный? – уточняю я.
– Да. И я оказываю помощь, – горделиво заявляет он.
– Вот сейчас подберется к нам сзади очередной шустер – и будет тут веселье. Помощь я и сам окажу, а вы будьте любезны – патрулируйте, черт вас дери, доверенную вам территорию.
– Но вы ее окажете неправильно!
– Знаете, мне несколько неловко…
– Что?
– Если вы не встанете на ноги и не отправитесь патрулировать, мне придется дать вам ботинком по морде, а это не очень хорошо для воспитанных людей. Идите патрулировать!
Упоминание о шустерах, однако, делает свое дело – одна пара патрульных, спохватившись, начинает выбираться из толпы. Мало того – они тянут за руку и моего оппонента.
– Пийшлы, пийшлы! – убедительно толкует один из них.
– А я уж думал дать ему по харе прикладом, – заявляет Саша.
– Я тоже думал… Что тут у вас случилось? – спрашиваю у заболевшего.
– Живот… схватило… – в два приема выдыхает лежащий.
– Как схватило? Рвота, понос были?
– Как ножом под ложечку пырнули. Больно, аж режет…
– Рвоты и стула не было, – замечает толстый повар. – И ножом не пырял никто. Я испугался, рукой залез – нет там ран. И крови нет.
– У вас язву диагностировали? – спрашиваю лежащего.
Истопник испуганно смотрит на меня. Дыхание у него частое и неглубокое – даже так видно, а поднесенная к его носу кисть руки это подтверждает: кожа на тыльной стороне кисти нежная, дыхание улавливает четко.
– Да была вроде. Думаете, она?
– «Мужайся, княгиня, печальные вести», как пелось в опере «Князь Игорь», – глупо шучу я. – Думаю, что у вас прободная язва желудка или двенадцатиперстной кишки. Будем вас эвакуировать. Саша, свяжись с нашим ботаником – ургентный случай. Надо больницу предупредить – необходима операционная на ушивание перфорированной язвы желудка. Нам требуется транспорт для доставки лежачего на берег и транспорт для перевозки от берега до больницы.
Саша начинает бубнить в «длинное ухо», как он называет свою рацию.
– А без операции никак, а? Обязательно резать надо? – жалобно спрашивает пациент.
– Никак. Но вы так не волнуйтесь – в клинике и операционная есть, и врачи. Сделают в лучшем виде, – пытаюсь его успокоить.
– А может, все-таки не надо резать, а?
– У вас дырка в желудке. Сквозная. И все из желудка льется долой. Прямиком на кишечник, в брюшную полость. Сейчас вам хреново, потом через несколько часиков станет полегче – отомрут нервные окончания, а еще через несколько часиков будет отличный разлитый перитонит, и придется ампутировать кусок кишечника. Дальше вы или будете как многочисленные наши сограждане – зомби, или выживете, но останетесь калекой. Мне очень невесело вам это говорить, но лучше, чтоб вы были в курсе дел.
– А попить можно? Во рту пересохло!
– Сейчас ватку намочу – язык увлажним, легче станет, а вот пить нельзя категорически. Кстати, – тут я поворачиваюсь к повару, – вы же говорили, что вы биолог?
– Да, а что?
– Почему допустили к пациенту этого самозваного лепилу с фляжкой?
– Знаете, он был очень убедителен, а я, к своему стыду должен признать, растерялся…
Смущенный повар лезет на кухню – продолжать раздачу жидкого супчика, благо толпа голодных все же дала возможность разобраться с заболевшим. А сейчас уже заворчали, нетерпение проявляют.
Ну да, разумеется, как появляется очередной наглый сукин сын, так окружающие вместо того, чтобы дать ему сапогом под копчик, развешивают уши. Потом удивляются: где мозги были? Знакомо. Главное – вести себя самоуверенно, тогда любая лажа годится… Эх!
Поверхностный осмотр только подтверждает диагноз.
Холодный пот, живот как доска и любое движение усиливает боль.
В утешение рассказываю страдальцу про то, как я давным-давно делал хирургическую подмогу в глухомани – операция была по удалению нагноившегося ногтя на большом пальце ноги. Под анестезией стаканом портвейна пациент пел лежа на койке и играл на баяне, чтоб ему было нестрашно, а я оперировал безопасной бритвой «Нева» и перочинным ножиком. Да, еще у меня были пассатижи… И самогонка для стерилизации операционного поля и инструментов. Зажило, кстати, отлично. И новый ноготь вырос нормальным.
Больного увозит в кузове обшарпанная «газель», а мы застаем определенно суету, характерную для начала действия. Больного сгрузят на берегу – там, где развёрнут с самого начала операции медпункт, и быстро эвакуируют катером. Повар, вспомнив нечто важное, успевает поделиться этим важным с нами. Возвращаемся груженные этим самым важным к медпункту…
– Решили выдвинуться к пустым цехам, как тебе и хотелось, – удивляет меня снайпер Ильяс, который сейчас командует нашей группкой.
– И почему такое пуркуа па? Ты ж мне отказал категорично, когда я тебя просил проверить пустые цеха.
– На свете есть такое, друг Гораций, о чем не ведают в отделе эксгумаций! – вворачивает одну из своих типовых судебномедицинских шуточек стоящий рядом с нашим новоиспеченным командиром мой младший братец. – Возник шанс разжиться всяким вкусным, заодно оказав массу благодеяний страждущему человечеству.
– Я пустой. Медикаменты нужны.
– Сейчас с берега привезут. Давай, прикидывай: кого из медиков берешь? – невесть откуда взявшимся бодрым командирским тоном спрашивает Ильяс.
– А чего прикидывать – братец и медсестрички остаются тут, поиск проводить будут санинструкторы, ну и я с ними первый раз схожу. Поднатаскать. Тут другой вопрос возник.
Ильяс поднимает вопросительно бровь.
– Повар этот напомнил, что куча жертв при переправе Великой Армии через Березину была связана с особенностями человеческой психологии…
– Бре! Сейчас будешь рассказывать, что мосты французские саперы построили еще вечером. Ночью мосты стояли совершенно пустые, никто по ним не шел, хотя некоторые толковые офицеры пытались заставить этих «жарильщиков» оторвать задницы и пройти полкилометра, но все сидели у костерков, а вот утром ломанулись скопом, устроили давку, попадали с мостов в воду, сами мосты своей тяжестью поломали и в итоге обеспечили полноценную катастрофу. Так?
– Так. А ты откуда знаешь?
– Ты ушами слушаешь? Я тебе говорил уже – мой предок там отличился. У нас в роду к предкам относиться принято серьезно. Мы ж, – Ильяс ядовито ухмыляется и с нескрываемой издевкой выговаривает, – не цыфилисофанные, дикие… Ладно. Сам думаю, что с утра хлопот добавится куда там…
– Я все же не понимаю, с чего вдруг ты согласился… Не, ты, конечно, у нас командир и как скажешь, так и будет, – но все-таки?
– Там стоит брошенная исправная бронетехника. Несколько единиц. Кронштадтские пока не сообразили, армейские – тож туда опасаются сунуться. Руки у них не доходят. А нам как бы и кстати. И медпомощь оказали, ну и к подметке что-то прилипло… Не отлеплять же… Компрене ву или нет?
– Ву! Сейчас сумку пополню. С братцем своим детали обговорю – и форвертс!
– Это по-какейски?
– Вперед. По-немецки, – поясняю ему.
– По-немецки я только «ахтунги» знаю.
Ильяс подмигивает. Не могу понять, но, как только он стал командиром нашей «охотничьей команды», что-то в нем изменилось. Или наш снайпер сам поменялся?
Пока я снова набиваю сумку, никак не могу отделаться от впечатления, оставшегося после разговора с нашим командиром. Вишь, у них в семье помнят парня, который воевал, черт возьми, аж два века назад. Честно говоря, мне завидно. Хотя вот я своего деда помню.
Он был очень спокойным и работящим человеком, причем руки у него были золотые. Одинаково мог починить часы и сделать легкую и удобную мебель, возвести сруб для дома или починить резную раму для старинного зеркала. Неторопливый, добродушный.
Про войну рассказывать не любил. Свое участие в ней оценивал скромно. Потому я, воспитанный на поганой совковой главпуровской пропаганде, считал, что вообще-то раз солдат не убил пару сотен немцев и не сжег десяток немецких танков, то и говорить не о чем.
Это большая беда – про войну наши воевавшие рассказывать не любили, берегли нас от тех ужасов, а пропагандисты, как правило, были из «героев Ташкентского фронта», и потому их стараниями сейчас разные выкидыши от истории плетут невиданную чушь – и им верят внуки и правнуки тех, кто победил великолепную германо-европейскую армию, кто дал нам жить и так напугал наших неприятелей, что полвека мы не воевали – нас боялись. Вот, кстати, битые немцы про войну рассказывать любили. Такие мемуары понаписали, что любо-дорого. Почитать если, так они дважды все наше население постреляли, все танки пожгли и всю авиацию сбили: почему опозорились в конце войны сдачей своей столицы и безоговорочной капитуляцией – совершенно непонятно.
Еще будучи совсем мелким, я сильно удивился, когда мы с дедом мылись в бане. У деда правая ягодица сверху была украшена пятачком тонкой блестящей кожицы, а вот снизу отсутствовал здоровенный кусок – с мой кулак, причем там шрам был страшным и здоровенным. Каким-то перекрученным, сине-багровым, в жгутах рубцовой ткани.
Естественно я поинтересовался. Дед, смутившись, объяснил, что это пулевое ранение. Навылет.
Должен признаться, что как-то мне это показалось диким. Ведь все ранения у смелых – спереди. А тут сзади. Да еще в попу. Совсем как-то неловко. Очень нехорошо. Хотя деда жалко, конечно, но как-то стыдно и нехорошо.
На том дело и закончилось. В разговорах с мальчишками «про войну» я эту тему старательно обходил. В семье были еще воевавшие, но все они как-то категорически не вписывались в плакатный образ бойца-победителя.
Часто в гости приходил брат деда. С одной стороны, он был моряком, участвовал в обороне Одессы, списавшись там с корабля на берег – в морскую пехоту.
Это звучало дико – морская пехота. Сейчас такое представить трудно, потому как американцы со своими маринами – морскими пехотинцами – так всем прожужжали уши, что теперешние дети небось скорее пехоте удивятся. А вот в то время, когда я был маленьким, как-то странно это звучало. Как какой-то суррогат пехоты. Моряки же должны на кораблях воевать, а то вдруг в пехоте. Все равно как спешенный танкист или летчик.
Потом брат деда воевал под Севастополем. Там и попал в плен. Ну как так в плен?
А героически подорвать себя гранатой? С десятками немцев? И хотя дед уважительно отзывался о том, как воевал его брат, к самому брату он относился не очень хорошо.
Я это понимал так: брат деда женился на некрасивой бесцеремонной толстой бабе с трубным голосом, много пьет и с дедом часто спорит. Отсюда и прохладность в отношениях.
Гораздо позже я узнал, что брат деда после освобождения из немецкого плена воевал до конца войны, потом же все время был уверен, что скоро будет новая война и потому глупо заводить детей, а надо жить в свое удовольствие. Ладный умный парень стремительно спился. И красивые женщины, проходя мимо него чередой, как-то незаметно превратились в страшноватых баб; последней из них хватило ума держать мужа (таки убедила расписаться) постоянно датым. Меня еще удивляло, что тетушка отмеривает мужу из бутылочки, которая всегда была у нее в сумке, дозы портвешка – по чуть-чуть, но довольно часто.
Деду не нравилось, когда его брат начинал над ним посмеиваться: ишь выводок родил, а вот сейчас война будет – и все. Я-де хоть пожил! Не нравилось, что пьет. Не нравилась его беспардонная жена…

А потом мне попалась книжка Ремарка «На западном фронте без перемен». Этого писателя я уважал, и потому отношение его героя к ранениям в задницу как к совершенно одинаковым с другими меня удивило и заставило подумать. То, что и смелый может получить рану в спину, а тем более в задницу, – это я тоже понял.
Опять же и бабушка как-то невзначай вспомнила, когда я пришел из школы с разбитым носом, что вот дед-то в драке был крут и обидеть его было непросто и что она, будучи завидной невестой с выбором, выбрала его после того, как он на деревенских посиделках отлупил деревянной лавкой целую кодлу пришедших озорничать парней из соседской деревни.
То, что мне удалось в свое время выспросить у скупо рассказывавшего деда, запомнилось. Получилось отрывочно и не очень точно – дед-то мне называл и деревни, и части, и фамилии генералов и другого начальства, фамилии товарищей. Он все это отлично помнил. Забывал то, что было час назад, а то, что было тогда, помнил точно и не путался.
В финскую войну дед служил в зенитно-пулеметной роте. Это счетверенные станковые пулеметы «максим» на тяжеленной тумбе, установленные в кузовах грузовиков.
Работы было много, боев мало. У финнов было негусто самолетов, летали они редко.
Финская армия дралась за свою землю свирепо, и потери в нашей пехоте, штурмовавшей линию Маннергейма, были серьезны. Деду запомнились наши подбитые танки, особенно многобашенные монстры. Дырочка в броне маленькая, а танк сгорел, люки закрыты и горелым мясом пахнет вместе с горелой резиной. Или – если не горелый – под танком и на броне кровь студнем…
Выбили финнов из деревни. Танки по улицам ездят спокойно, а пехотинцев тут же расстреливают не пойми откуда. Прибыло начальство. Распорядилось. Пришли огнеметные танки – маленькие, с длинным стволом, на конце которого горел шмат пакли – от этого огня вспыхивала струя горючей жидкости. Сожгли дома. Оказалось, что стрельба велась из подвалов, переоборудованных в доты. Саперы эти подвалы подорвали практически без потерь – вместе с их гарнизонами. Ходили слухи, что у финнов воюют и женщины.
Мои руки автоматически раскладывают по увесистой сумке бинты и медикаменты. Это никак не мешает вспоминать.
Дед ни разу среди мертвых финнов женщин не видел, но эту точку зрения разделял уверенно. Ему надо было с приятелем перейти открытое пространство между двумя рощицами – на виду у финнов. Решили дернуть на авось – обходить больно не хотелось. Только вышли с того края, из кустов, куда они направлялись, им кричат: «Не ходите здесь! Снайпер стреляет!» И хлоп – выстрел. Мимо!
Дед и его приятель пустились бегом. Еще выстрел – и еще мимо.
Дед был твердо уверен – женщина стреляла, потому и промазала. Мужик двух дурней ленивых не упустил бы. Усмехаюсь про себя. Тогда это было совершенно нормально, сейчас его выводы окрестили бы сексизмом.
Колонну грузовиков вечером обстреляли из засады. Ответ получился внушительный, финны его явно не ожидали: видно, приняли боевые машины за обозные, вот и напоролись. Огонь из счетверенных-то сильное впечатление производит. Один пулемет, не напрягаясь, делает триста выстрелов в минуту, а тут вчетвером с одной только машины – тысячу двести пуль в минуту, да и машина не одна. Колонна остановилась. Потом собрались и прочесали опушку. Нашли какие-то финские шмотки и брошенный автомат «суоми» с круглым диском.
Боец, который на гражданке был часовщиком, взялся его разобрать. Разобрал-то его быстро, а потом оказалось многовато лишних деталей. Не получилось его собрать, бросили в костер.
Почему-то часть роты стояла отдельно, и потому пришлось выбирать каптенармуса и повара для тех, кто стоял в отрыве от основной группы. Выбрали деда, чем он явно гордился, – мне так это и сейчас кажется хлопотным делом, а деду польстило, что его посчитали достойным, порядочным человеком. Ну он и натерпелся в первый же день. Привез мясо и, взвесив, ужаснулся – недостача, причем большая. Кинулся обратно. Ему со смехом показали на все еще лежавший на весах топор – дед его сгоряча положил вместе с мясом и взвесил. Получил дополнительно кусок с гарниром из шуточек. Привез, сварил, взвесил вареное мясо. Опять ужаснулся – мяса снова стало меньше, чем было. Чертовщина какая-то! Ну осторожненько поуточнял и успокоился, умные люди разъяснили – мясо, оказывается, уваривается, вареное легче сырого…
(Думаю, сегодня многие удивятся: во, какие лохи были! Болваны те, кто не стырил, а вернул кусок мяса, и каптер дурак какой-то – при кухне, а не воровал, да и работе обрадовался. Тоже, значит, лох. Не лохи – оне не работают! Могу только сказать: если так думают, то поганое сейчас время.)
Дни, когда подразделение деда оказывалось подальше от начальства и как бы совсем само по себе, были очень спокойными. Не было дурацкой работы из принципа, чтоб солдат непременно чем-то занять. Деду, например, очень не нравилась перебивка лент для пулемета – это было как раз «чтоб не бездельничали»: из длиннющей ленты в тысячу патронов надо все патроны вынуть, почистить саму ленту, почистить патроны и потом машинкой вставить обратно. Имелось много работы по обустройству – уже настала зима, а надо было и жилье сделать, и баньку… В войсках того времени последняя устраивалась непременно: как встали на место и надолго, тут же начинали обзаводиться баньками для личного состава. Командиры гордились, если их подчиненные и живут удобнее, и баня их лучше, чем у соседа.
Помимо деда в подразделении имелись и другие мастера – плотники. А плотник супротив столяра-краснодеревщика никакого сравнения не выдерживает. Поэтому дед еще и стройкой там руководил. Соседям нос утерли – добротные получились и блиндажи, и баня, и прочее, что требовалось. Дед хорошо и печи клал.
Одно деду жизнь отравляло – на кухне у него крыса завелась. Посреди леса – и крыса. Дед чистюлей всегда был, и такое соседство его бесило. Он раздобыл у приятелей наган – почему-то с отпиленным куском ствола, и решил крысу подкараулить у одного из ее выходов. Несколько раз крыса выбиралась не оттуда, где ее ждали, но наконец совпало, и дед ее героически пристрелил. Для остальных бойцов это приключение долго оставалось основной темой и источником всяческих шуточек и подковырок – как Иваныч за крысаком охотился. Но вместе с тем зауважали больше, потому как чистота на кухне – это дело.
А дед после похорон убиенного крыса подале от кухни задумался: что пасюк посреди леса делал? Ну не живут крысы в лесу, они в домах живут. Стал копать снег, где крысова нора была. Под снегом – слой углей. А под углями – недогоревшие доски-бревна и кирпичный свод с люком. Дом был с подвалом. Дом-то сгорел, а подвал уцелел и оказался набит всякими соленьями-вареньями, которые здорово улучшили рацион зенитчиков. Ощутимый оказался приварок.
(Опять же по нынешним понятиям – лохство сплошное: нет чтобы товарищам все это продать, а не отдавать даром… Разбогател бы!)
Вообще финские дома поражали зажиточностью. Сами-то дома не так чтоб очень, наши тоже не хуже строили, а вот городская мебель и особенно костюмы «на плечиках» – удивляли. Дело понятное – война шла в самых фешенебельных местах Финляндии, на курортах Карельского перешейка. Потом в 1944 добрались до куда более скудных и убогих мест – разительный был контраст. А на Карельском жили весьма небедные финны. В подвалах оставались запасы. И хотя политбойцы рассказывали, что финны все отравляют, наши ели. Многие поживились финским добром из брошенных домов. Дед не польстился. Еда на войне – это одно, а воровать вещи был не приучен. Посылал дочке (моей будущей маме) цветные картинки в письмах. Птички, цветочки… Пачка открыток где-то попалась, вот их и пользовал.
А еще отметил, что у финнов срубы рубили не так, как у нас. Да еще то, что сараи для хранения сена были «дырявые», бревна со здоровенными щелями уложены – видно, чтоб сено на сквозняке проветривалось…
Потерь в зенпульроте было мало, и какие-то они были нелепые. Два солдата чистили пулеметы после стрельбы. Один случайно нажал грудью на общий рычаг спуска. Находившийся напротив был убит наповал – в одном из четырех пулеметов в стволе оказался патрон…
К деревне, где стояли наши войска, из леса на лыжах прикатили гуськом пятеро финнов. Их увидели издалека и сбежались посмотреть. Кто-то ляпнул, что это финны в плен сдаваться идут. Народу набежало много, а финнов пятеро, идут целенаправленно – ясно видят же, что в деревне русские. Наверное, действительно сдаваться. А оказалось – не совсем. Подъехали поближе, шустро развернулись веером и влепили из автоматов «от живота» да по толпе. Наши шарахнулись в разные стороны, но многим досталось. А финны так же шустро по своей лыжне обратно в лес. Тут и оказалось, что поглазеть пришли без винтовок. Пока то-се, а финны уже у леса. «Если финн встал на лыжи, его и пуля не догонит». Но одного догнала. Тогда двое финнов раненого подхватили под мышки, двое других съехали с лыжни и пошли, проторивая лыжни для носильщиков, чтоб тем, кто раненого тащит, не по целине переть, – и в момент в лес.
После этого наши сделали такой вывод: без винтовки – никуда. Чтоб всегда при себе. А то умыли почти вчистую… Так и учились.
Еще дед запомнил финские окопы – старательно сделанные, глубокие, с обшивкой. И то, что во время наших артобстрелов финны утекали во вторую линию, а наши молотили по первой. Когда артобстрел прекращался и наша пехота поднималась, финны тут же занимали передовые окопы и встречали атакующих плотным огнем. Пока кому-то из артиллеристов не пришло в голову перенести огонь на вторую линию, а пехоте подняться до окончания обстрела. Вот тогда получилось почти так же, как действовали немцы в сорок первом, – финнов здорово накрыли на запасной позиции, а потом еще и пехота оказалась куда ближе. Трупов финских осталось в траншеях и ходах сообщений богато. Ребята из расчетов ходили смотреть и были там долго. Ну а дед глянул для общего развития и не особо долго зрелищем наслаждался: ну трупы и трупы, невелико счастье – на мертвецов пялиться.
И о дотах финских, о полосах заграждения дед отзывался с уважением – большая работа и грамотно сделана была.
Уже летом 1940 года. Дневной марш по пыльной проселочной дороге. На потных солдат пыль ковром садится, вместо лиц – странные маски с зубами и глазами. Не узнать, разве что по голосу. В глотках пересохло. Долгожданный привал – в лесу у озера. Солдаты толпой к воде.
Дед был дневальным, задержался. Но быстро договорился с другим парнем, с соседней машины, и тоже побежал с дороги под уклон, снимая пилотку, ремень и гимнастерку. Влетел в кучу сослуживцев, а они, полуодетые, почему-то в воду не лезут, хотя жара и пыль на зубах скрипит. Дед их спрашивать, а они пальцами тычут. В воде неподалеку от берега лежат на дне прошлогодние трупы в нижнем белье. Непонятно чьи, почти скелеты уже, но еще не совсем… Вода прозрачная, все в деталях видно.
Поплескались с краешку… Не вышло купания. Дальше поехали как пришибленные: кто там валялся – одному богу известно.
(Сейчас, конечно, ясно всем, что там могли валяться только совки, потому как финны практически войну выиграли, лишь от щедрого сердца отдав все, что им сказал Молотов. Своих солдат они не бросали, и вообще финнов нисколько не погибло.
Мне лично так считать мешает то, что мой родной дядька нашел как-то вместо гриба череп – принял его за шляпку боровика, торчащую из мха. Потом они с приятелями скатали мох – и нашли несколько скелетов в полном обвесе, с лыжами, оружием. Нескольких финнов. Рассказывал он, что там они лежали практически кучей, а считать не было интереса. Начало шестидесятых годов, все еще было неплохого сохрана – и финская обувь с загнутыми носами, и свитера, и кепи… Ну тогдашние мальчишки такого добра видали много, а эти лыжники, судя по многочисленным пулевым дыркам в костях, попавшие под пулемет, были какими-то нищебродными, даже ножи были какие-то некрасивые…
И другие мои знакомые не раз находили в лесу останки финнов. Да, я знаю, что наша партия и правительство хреново относились к нашим погибшим бойцам, и их много и сейчас лежит неупокоенными, но не надо рисовать наших врагов ангелами во плоти. У них тоже всяко было. Вот чего у них не было – так это выжженной земли, какую они оставили нам, уходя… И нашим дедам пришлось все отстраивать заново. Может потому не до мертвых было…)
Дед вернулся с финской войны целым и невредимым. Никого не убил и не привез никаких трофеев.
После финской дома прожил всего ничего. Практически на следующий же день после объявления Отечественной был призван. И началась еще более страшная и длинная война.
Меня окликают. Встряхиваюсь. Не время для глубокомысленных раздумий и воспоминаний. Санинструкторы стоят кучкой. Нервно курят. Мальчишки совсем.
– В одну шеренгу – становись! – командую им.
Не слишком шустро и ворча что-то, все-таки выстраиваются кривоватой шеренгой.
– Сейчас пойдем к цехам. Задача – сбор уцелевших раненых. Вопросы?
– А если там живых нету? – спрашивает один из середины, верткий такой, ушанка у него нахлобучена «с чужого плеча», уши торчат смешно. Надо бы по уму, чтоб он сначала разрешения попросил на вопрос – как-никак я все-таки успел стать офицером. Но все равно для этих мальчишек я штатский, так что черт с ним.
– Тогда упокоение зомби, сбор оружия и действия по обстановке. Опыт оказания медпомощи есть? У кого есть – поднимите руку, – говорю им.
Поднимают руку трое. Маловато.
– Значит, напоминаю: если кровотечение – заткнуть дыру тампоном или индпакетом, кровь остановить, рану перевязать. Сломанные конечности не тормошить, обездвижить на два сустава минимум.
– Шин у нас нет, – доносится из строя.
– Пользуйтесь подручным. Вот я недавно магазин пустой на перелом примотал.
– Собираешься им курс лекций читать? – тихо, чтобы не ронять моего авторитета, деликатно спрашивает Ильяс. По тону понятно, что он категорически не одобряет мой почин.
– Только самое важное и то в двух словах, – так же негромко отвечаю я.
– Лучше им скажи, чтоб оружие держали наготове, но на предохранителе, поодиночке не шарились и не перестреляли друг друга сдуру.
Тут Ильяс прав. По возможности кратко говорю им это. Ильяс терпеливо выжидает конца речи и тут же распределяет мальчишек – кто с кем двигается.

Нам не удается спокойно добраться до цехов. Там была бойня. Но и здесь убитых валяется много. Вижу, что это, скорее всего, упокоенные. Погибшие лежат не так чтоб слоем, но проехать невозможно, а давить тела наш водитель Вовка категорически отказался. Благородно, конечно, но есть у меня смутное подозрение, что причина несколько иная. Впрочем, эти мысли я высказывать не собираюсь.
– Будем растаскивать, чтоб дорогу освободить. Мы с Андреем – на прикрытии с бэтээра, Серега – пулемет, держишь заднюю полусферу. Пятая и шестая тройки – оттаскивают, третья и четвертая – на прикрытии, меняются через десять минут – направление на вон ту маталыгу, что к нам ближе, резерв – у кормы бэтээра, – дает расклад Ильяс.
– Мне что делать? – спрашиваю у него, когда Ильяс лезет на бэтээр.
– На тебе ракеты. Если вдруг что нештатное, давай ракету. И посматривай по сторонам. Внимательно!
– Ильяс, как бы не укусили таскателей!
– Багров у нас нет. Веревочных петель не напасешься. А все одеты по-зимнему, в перчатках, так что только лицо беречь. Да и почищено тут уже.
– Пару багров я видел, – откликается курсант Званцев, носящий заодно дурацкую кличку Рукокрыл, он сейчас сидит за фарой-искателем.
– Где?
– На пожарных щитах.
– Третья и четвертая тройки, вместе со Званцевым-младшим принесите багры. Одна нога – здесь, другая – там.
– Нехорошо людей, как тюки какие, баграми кантовать, – отзывается один из посылаемых.
– Исполнять! Нам тут еще не хватает укушенных!
– Так они же упокоенные!
– Доктор видал такого – засадника, в куче мусора поджидал. И ваши тоже видали – под машиной прятался. Так что отставить базар – и бегом! Времени мало! Бегом, я сказал!
Что-то быстро стал Ильяс заводиться…
Посланцы скоро вернулись. Теперь бэтээр рывками продвигается по десять – пятнадцать метров и встает, подсвечивая фарами следующий участок пути. Пока ни одного зомби не попалось. А вот тела идут все гуще и гуще. Едем как по рельсам – не свернуть. В БТР уже накидали два десятка собранных автоматов, несколько бронежилетов, подсумки с магазинами. А мы еще не добрались до эпицентра.
Черт, какие нелепые потери – и катастрофические! То-то сухопутчики свалили большей частью. Такой провал деморализует мощно. Здорово, что у зомби скорость мала, а то добили бы оставшихся. Паника – страшная беда, бегущий в панике – легкая добыча.
У первой же брошенной маталыги сюрприз: дверцы заперты изнутри, люки закрыты. Кто-то успел запереться.
– Ну кто что скажет – зомбак там или живой? – спрашивает Ильяс.
– Постучите да спросите.
– Эй, есть кто живой? – грохает прикладом в стенку МТЛБ меньшой Званцев.
В ответ в брюхе стылой машины отчетливо лязгает передернутый затвор автомата.
И снова тихо.
Сидящий – или сидящие – не отвечает.
Зато затвором лязгают на каждый окрик.
Андрей внимательно послушал несколько раз, попросив остальных не шуметь, потом о чем-то поговорил с Ильясом и Вовкой.
Вовка явно отрицательно отнесся к сказанному – головой мотает.
Ильяс злится. В конце концов сам идет к кормовым люкам, руками показывает, чтоб все ушли из возможного сектора обстрела, и рывком открывает дверцу, отскакивая в сторону.
Опять лязгает затвор.
И еще раз.
– Вы что, первый раз на свет родились? – яростно спрашивает Ильяс.
– А чего ты хочешь? – осторожно осведомляется конопатый санинструктор, предусмотрительно стоящий сбоку от темной глыбы МТЛБ.
– Фонарь давай! – поворачивается ко мне Ильяс, отмахивается от попытки удержать его за плечо и выставляет фонарь так, чтоб ослепить сидящего в глубине машины.
Затвор лязгает несколько раз подряд.
Тогда наш командир, не скрываясь, забирается в проем двери и светит перед собой.
– Пятая тройка, вытаскивайте!
Заглядываю через его плечо. В луче фонаря, скорчившись в комочек и выставив перед собой автомат, сидит совсем мальчишка и дергает затвор автомата. Понятно, что слушал Андрей – магазин давно пуст, патроны при дерганье затвора не вылетают, не стукают по полу, не катятся… А вот физиономия пацана мне не нравится никак. Не в себе он.
Мимо лезут ребята из тройки. Внутри после короткого бухтения и звука пары пощечин начинается драка, и резкий визг бьет по ушам.
– Этот суконыш вылезать не хочет!
– Эй! Не бей его!
– Дык он кусается!
Сроду бы не подумал, что выковыривать из довольно просторного салона тягача худенького мальчишку окажется таким трудным делом. Ребятам с колоссальным трудом удается дотащить – или дотолкать, докатить – свихнувшегося к дверцам. Там он упирается, не переставая пронзительно верещать, да так прочно, что выдернуть его удается только совместными усилиями двух троек и Ильяса.
Причем он не дерется. Ему нужно только одно – спрятаться обратно в салон. Он просто выворачивается из хватающих его рук и бьется как здоровенная рыбина, тупо, бессмысленно, но неожиданно мощно для своих размеров. И этот режущий уши визг! Как у него глотка выдерживает?
Нам с трудом удается примотать его к носилкам, потом я колю ему весьма зверский коктейль, а Ильяс напяливает повязку на широко распахнутые запредельным ужасом глаза.
Не знаю, что сработало, но паренек затихает и только тихонько поскуливает.
– Свихнулся? – отдуваясь, спрашивает Ильяс.
– Скорее бы сказал, что это острый реактивный психоз, – отвечаю на не требовавший ответа вопрос.
– Неужели нельзя это сказать более русским языком? – не нравится Ильясу, когда кто-то шибко умничает.
– Да, свихнулся, – киваю в ответ.
– Вылечить можно?
– Надеюсь, – пожимаю плечами.
Переводим дух. Носилки с пареньком ставим обратно в МТЛБ. На фига, спрашивается, корячились? Сидел бы себе, лязгал затвором.
Вовка уже осмотрел новый агрегат. Все исправно, и ему придется теперь шоферить на гусеницах. С БТР берется справиться старший сапер, а вот гусеничное он водить не умеет – какие-то свои хитрости в управлении этой техникой.
Действуя по такому же принципу, добираемся до следующих броняшек, но в них живые отсутствуют. Вот шустрик оттуда, из чрева старенького бэтээр-80 с полустертыми цифрами на блекло-зеленом борту, выпрыгивает, и получается у него это очень ловко.
Мы как-то не успеваем рыпнуться. Но меланхолично стоящий на крыше нашего бронетранспортера Андрей молниеносно валит одним выстрелом измаранного кровищей зомби, бывшего при жизни средних лет потрепанным мужиком.
– Зевс-громовержец, – выразительно заявляет откуда-то справа водолаз Филя.
– Да уж, не Венера, – показывает слабое знание греческой мифологии Андрей.
Мы уже добрались туда, где на торжествующих победу наших товарищей высыпалось несколько десятков специально откормленных зомбаков, причем не только шустриков: среди густо валяющихся тел ребята быстро находят штук пять недоморфов, которые уже внешне отличаются от просто пошустревших от сожранного мяса – лица у таких словно потекли. Черты размазались, превращаясь в морды, и особенно заметно изменились челюсти. Страшноватое зрелище представляют такие физиономии. У того, что валяется совсем рядом от моего сапога, полуоткрыт рот… Да нет, уже не рот, уже пасть – и набор изменившихся зубов заставляет отставить ногу подальше, хотя вроде бы точно упокоен этот недоморф.
И все вокруг – в катающихся под ногами с легким металлическим звуком гильзах, стены цехов – в густой сыпи пулевых сколов, на броне понуро стоящей брошенной техники тоже полно белесых пятнышек…
И мертвецы – слоем. Темным слоем на мутно белеющем небольшими кусками насте. Живых тут нет. Мы все же заглядываем в цех – и у самого входа я натыкаюсь на женщину со свернутой шеей. На вид она умерла пару дней назад. В голову приходят слова спасенного нами утром инженера, как живые ломали своим умершим шеи, чтобы не дать им укусить себя… За оборудованием ни черта не видно, пол завален всяким хламом и трупами. Но все они уже окоченели, а мы решили на коротком совещании, что склоняться над каждым и проверять так, как это было принято раньше, не стоит. Потому проверка заключается в коротком тычке ботинком. И пока все тела – словно пинаешь деревяху.
Хотя и знаю, что меня прикрывают, окружающая темнота давит на нервы. Подсознательно все время жду, что кто-нибудь мерзкий из этой темноты на нас прыгнет.
Пальба начинается неожиданно – в дальнем углу. Лупят вразнобой два пистолета.
Подбегаю туда вместе с пожилым седоватым сапером из приданных и парой водолазов из усиления.
Мертвец – грузная женщина – зацепился рваным пальто за какую-то деталь станка, двигается вяло, топчась на одном месте, и потому двое санинструкторов под прикрытием ребят из четвертой тройки стреляют в спокойной обстановке. И мажут. Причем оба. Раз за разом.
Убогое зрелище.
Только теперь понимаю, насколько ж эти неплохие ребята беззащитны и беспомощны.
Наконец, выстрелом десятым (с пяти-то метров) одному из стреляющих удается попасть в голову зомби. Та шумно валится навзничь.
Выбираемся из цеха удрученные. Получаем головомойку от Ильяса. Санинструктора получают двойную порцию – еще и за перерасход боеприпасов. А потом сразу еще и третью – за то, что при проверке, с которой у командира не заржавело, у одного в пистолете магазин с парой патронов, а у другого с пятью.
– Эй, ребята, а я полковника нашел! – окликает нас паренек из третьей тройки.
Офицер лежит с намертво зажатым в кулаке пустым ПМ. Узнать его можно только по росту, мощной фигуре и погонам. Под подбородком отчетливо видна штанц-марка от ствола пистолета. Застрелился. Потому и обгрызли его так сильно. Только вот под челюстью зубами не дотянулись.
Свечу своим фонариком вокруг, но пропавшего симпатичного и толкового санинструктора, бывшего тенью у своего командира, не вижу. Тут вперемешку и мертвые люди, штатские и военные, и дохлые собаки. Залитые кровищей, изрешеченные пулями. Упокоенные. Тяжелый запах крови, грязи и смрад дерьма и мочи из разверстого цеха.
Не могу побороть любопытство – и мы с несколькими парнями заглядываем в здание, где стоял до поры до времени, нам на беду, зомбячий засадный полк. Ничего интересного, кроме обглоданных костей и обгрызенных частей разрозненных скелетов – человеческих и собачьих… Зря совались. Но это мы считаем, что зря, у саперов другое мнение.
Уйти сразу не удается – все трое саперов с колоссальным интересом осматривают рухнувшие ворота и места подрывов. Причем седоватый ухитряется залезть довольно высоко, двигаясь неожиданно проворно для своего возраста, и что-то там нашел интересное для себя. Вижу, что он показывает товарищам какие-то не то проволочки, не то тонкие детальки…
Ну хорошо хоть им польза какая-то: на территории завода, по предварительным данным, минимум еще в трех местах сидят такие же засадные полки, и черт их знает, сколько всего морфов и шустеров. Ворота-то там подперли, но все равно разбираться надо.
Ребята уже собрали то, что получилось собрать, выдергивая автоматы из-под тел. Из бронетехники сформировали колонну – два БТР, две МТЛБ и одна БМП.
Еще одна БМП сдохла – завести не удалось, а БТР с работавшим все это время мотором остался без горючки. У нас с собой бочек не оказалось. Потому сняли, что не привинчено, в частности боезапас, и на всякий случай вывели из строя бортовое вооружение.
Медленно выкатываемся по расчищенной дороге.
Нормально управляются два БТР и Вовкина маталыга. Остальные две коробочки едут крайне неуверенно, и пешие стараются держаться от них подальше.
Ильяс нервничает – мое напоминание о необходимости осмотра других цехов встречает раздраженным бурчанием. Приходится надавить. Это раздражает его еще пуще.
– Фигня, Ильяс. Никому ничего мы не отдадим. То, что наше, – то наше, – нащупывает причину волнения Андрей, внимательно наблюдавший за нашей перепалкой.
– Ага! А увести как? Нет у нас водмехов. Так поставить – сопрут и фамилии не спросят. Тут всякие шляются.
– Упреют таскавши.
– Ну да, говори!.. С утра военные опять припрутся – им эти коробки запонадобятся. Хотя бы для охраны супермаркетов. Следовательно, хай будет. И что ты им скажешь?
– Утро вечера мудренее. Побросали технику, значит, пролюбили, – меланхолично, как и положено настоящему снайперу, отвечает Андрей.
– Не плюй в колодец, Андрюша, вылетит – не поймаешь. Они КАД контролируют, а нам там еще ездить придется, – огрызается Ильяс на слова коллеги.
– Знаешь, мне кажется, не о том переживать надо.
– А о чем? О мировой скорби? О том, что в две тысячи двенадцатом году астероид может прилететь?
– Выдохни! Сейчас технику подгоним к медпункту, оставим под присмотром наших, проверим пустые цеха. Дальше видно будет.
– А да ну тебя! Если прохлопаю сейчас трофеи – век себе не прощу. А уж Николаич тем более.
Тут новый командир прав на все сто. Заболевший Николаич будет поминать своему преемнику такой провал долго.
Пока наши разбираются с добытым трофеем, успеваю заскочить на кухню – опять повару что-то понадобилось, о чем сообщила все та же тощенькая девчонка, от которой уже густо пахнет соляркой, видно, заняла место истопника. Ну да солярка – не ацетон, потерпим. Еще девчонка ухитрилась перемазаться сажей, но зато кожа порозовела, не такая восковая, как была совсем недавно, – подкормил повар помощницу.
– Я, собственно, хотел с вами посоветоваться, – начинает толстяк.
– Слушаю вас, – не менее политесно отвечаю я.
– У меня кончились консервы и манка. Принесли небольшой мешок картошки. Варить просто картошку – смешно, очень уж мало. Чистить некому и нечем. Вы не могли бы сообщить командованию, что нужны продукты и, знаете, чтоб вас всякий раз не дергать, связь бы неплохо организовать.
– Хорошо, это сделаем.
Тут я вспоминаю рассказы нашего преподавателя, отработавшего лет тридцать в Заполярье, и предлагаю повару раздать картошку, чтоб особо настырные клиенты ели ее потихоньку сырьем – из расчета полкартофелины на нос в сутки.
– Как витамин С? – схватывает повар суть.
– В точку.
– И помогает? – интересуется повар.
– Наш преподаватель так успешно от цинги лечил.
– Хорошо, попробую, – усмехается печально толстяк.
– Ждете, что утром бедлам начнется?
– Да. Неясно, по какому пути эта публика пойдет.
– Да уж, путей много.
– Нет, тут вы неправы. Путей мало. Всего три.
– Мало?
– Конечно. Вот послушайте, это еще Гумилев написал.
И толстяк-повар с чувством декламирует стих весьма пессимистического настроя: и тот, кто созидает башню, погибнет, сорвавшись с верхотуры, и тот, кто разрушает, попадет под обвал плит, а тот, кто убежит искать тихое место, нарвется на хищную пантеру, и всей радости для людей – самому выбирать себе смерть. Не понимаю, к чему клонит толстяк, и прямо об этом говорю:
– Собственно, Гумилев тут только и сказал, что мы все умрем. И что дальше? Смысл-то декламировать?
– Смысл как раз глубокий. Человечество выживает уже много тысячелетий, и принципы выживания не изменились с древних времен. Три способа поведения для того, чтобы выжить.
– Не маловато получается – для всего-то человечества?
– В самый раз. Только три – и вы не сможете упомянуть четвертый.
– Тогда перечисляйте!
– Запросто. Первый – Конструктивный. Для выживания люди организуются в общество, создают себе защиту, обеспечивают себя продуктами, создавая их, созидают себе жилье, обеспечивая будущее своему потомству и давая себе спокойную старость, завязывая торговые и родственные отношения с соседями.
– Ну предположим, – вынужденно соглашаюсь с очевидным я.
– Второй – Деструктивный. Создается банда для того, чтоб, не созидая своего, отбирать чужое и жить за счет бедолаг, оказавшихся рядом.
– Так. А третий?
– Изоляционистский. Удрать подальше и жить отшельником. Выживать не в группе, а в одиночку.
– Это как Сергий Радонежский?
– Отнюдь, как говаривала незабвенная графиня. Он не выживал в отшельничестве, он веру искал. В смысле постигал Божий промысл и самосовершенствовался. Постиг – вышел к людям. Если уж вам так нужен живой пример, так больше подходит семейство Лыковых.
– Ну да, ну да… Живой пример тому – ныне покойный Иван Иванович…
– Вы можете добавить четвертый способ?
– Я должен подумать.
– Бьюсь о заклад – ничего нового не придумаете.
– Ладно. Пока больше голова болит, чтоб эвакуировать всех тяжелых… Да, и еда, конечно… Еда, вода…

Ботан-радист радует: скоро прибудут еще группы, в том числе и из крепости. Наши обстоятельства сообщены, так что, возможно, и ремонтники будут, и водилы.
Ильяса точит, что две коробочки так и стоят брошенные. На его осунувшейся физиономии это как маркером написано.
– Ты пока тут побудь, мы все-таки железячки дернем, не могу, чтоб они там оставались, – бурчит Ильяс.
– А тут кто останется?
– Вот ты и останешься. Мы только часть народа возьмем. Давай действуй!
– Ильяс, зря ты это. Припрется кто – угонит отсюда уже наши железяки.
– Вот и охраняй. Бэтээр сейчас – акче!
Мне не удается выразить в звуке все свое неудовольствие, а наш батыр уже слинял на двух броневиках, забрав большую часть личного состава. И Филя урыл, и саперы. Прошу Сашу максимально приглядывать за стоящей техникой. Взять пару человек и приглядывать. Техника стоит сплошным черным массивом. Только антенны торчат сверху в посеревшем уже небе. Подобраться можно со всех сторон – тут эти железяки друг друга загораживают.
У нас так из охраняемого часовыми парка пропало несколько танковых катков. Все расположение обыскали – пропали катки. А ведь не иголка – каждый за сто кило весит… Блинчик зеленый. Потом на КПП девушка-пионервожатая пришла. У них был в школе сбор металлолома… Ну дальше понятно? Точно, пионеры ухитрились с ремонтируемых танков четыре катка увести. Как – одному богу известно. Семикласснички… И три километра до их школы – специально измерили – как-то перли. По тропинке. Над речным обрывом.
А тут, если проморгаем, кончиться все может куда хуже. Боезапас-то в каждой машине.
Собираюсь позвать ближайший к нам патруль, но он отирается у кухонь – вроде и близко, да не очень. Второй пары вообще не видно.
– Скорее! Ты врач? Да? Скорее, там моя жена рожает!
Молодой парень, неприятно землистая кожа, глаза какие-то снулые. Но возбужден сильно. Жена рожает, это не фунт изюма, тем более в таких условиях.
Делаю, не подумав, вместе с ним несколько шагов, потом останавливаюсь, начинаю разворачиваться. Нужна горячая вода, теплое помещение, подмога. Куда это я поскакал?
– Погоди, надо носилки взять, ребят еще – даже если рожает, в палатке с печкой это лучше де…
В голове грохает гулкий колокол, я как-то нелепо падаю, потеряв по дороге ориентацию в пространстве, и потому шмякаюсь, сбив дыхание. Что-то рвет у меня ухо.
– Эй, э… Что…
Еще раз гулко по башке. Уху больно очень, и голову крючит набок. И еще раз колокол…
Прихожу в себя с трудом, кто-то дергает меня за плечо. А я сижу в какой-то нелепой и неудобной позе. Руки подламываются, но я вроде ухитряюсь на них опираться. Меня кто-то ритмично и очень нежно трогает за кончик носа – быстрыми легкими касаниями.
Фокусирую глаза. Голова не моя. Руки вижу. Между ними серый грязный наст и по нему проявляются темные точки. До меня наконец доходит, что это такое. Капельки крови капают из носа – и словно кто-то тихонько трогает тебя за нос. Организм не может понять, что это из него утекает, не положено такому, вот нервы и сигналят, как умеют… Получается странно. Цвет крови на темно-сером какой-то неправильно веселенький…
Что это я опять отчебучил?
А вообще хрен его знает.
Кто-то подхватывает меня под руку, помогает встать. Ноги тоже не мои. Нет, так-то внешне – мои, в бахилах озкашных, не отказываюсь, и расположены правильно – правая – справа, левая – слева, только слушаются плохо. И голова не моя… Вокруг несколько человек, что-то спрашивают наперебой.
Наконец начинает доходить. А еще у меня нет сумки с медикаментами на боку. Башка гудит. А ухо болит. Трогаю – там мокро.
– Этот урод у тебя сумку сорвал! И по каске настучал. У него то ли фомка, то ли монтировка. У вас каска криво сидит! Да не слышит он вас! Ну давай, оклемывайся, Жеппа!
Ага, по последнему, что я выловил из кучи разноголосых реплик, – и братец тут.
– Куда он побежал?
– Не знаю. На вот тампон, прижми ухо, а то кровит.
– Я видела! За ним двое патрульных погнались.
– Знаете, мне бы присесть, а?
– Пошли в медпункт!
В медпункт – это я с радостью…
Ввалившись в палатку, сгоняем дремавшего сидя мальчишку-санинструктора с его насеста. Это тот, который истерику закатил и был подвергнут рукоприкладству. А сидел он, оказывается, на сложенных стопкой касках. Вона как нашими трофеями распорядился.
Мы, копая немецкие окопы, однажды нашли стопку из составленных друг на друга восьми касок – пулеметчик на них сидел… Откуда он каски надыбал при том, что рядом ни одного шкелета не было (мы метров пятьдесят – шестьдесят по траншее все взрыли в полный профиль), – неведомо. Причем и каски были какие-то разношерстные по окрасу – и зимние, и летние… Почему ему ящики не подходили, а там в траншее и снарядные, и минометные, и черт знает какие еще откопались. Тоже непонятно. Мы вот на этих касках пробовали сидеть – так задница устает быстро… На ящиках лучше.
Но ящиков у нас нет. Сажусь на теплые каски. Неудобно, как в детстве, но очень приятно. С меня снимают мою собственную, хотят кинуть в сторону. Не, так дело не пойдет, меня сегодня шлем спас – следы от ударов четко видны на шаровой краске. От души сволочь бил. Ничего, я его рожу запомнил, свидимся еще.
Нос затыкают ватой, даже кто-то из особо умных рекомендует запрокинуть голову, но с этим советом тут же сам оказывается заткнутым. Сижу как положено – носом книзу. Братец своими клешнями вату прижал к уху, видно, пряжка от сумки зацепилась, вот и надорвало ухо-то. Ладно, сейчас кровь свернется, можно будет действовать дальше.
– Это уже совсем дело дрянь, – громко заявляет братец.
– Вы о чем? – удивляется светленькая толстушка-медсестричка из приданных.
– Да о том! Вон старшенькому по голове настучали, звон был как в Ростове Великом при большом церковном празднике. Мы тут сидим на птичьих правах. Дальше что? Мне тут несимпатично. Причем – ни разу!
– Давай на правах подлекаря, братец, связывайся со штабом. И это… радиста спроси. Наши еще будут когда. Вроде из крепости должны были прибыть. – У меня как бы в ушах уже не так шумит, начинаю распоряжаться.
Разбудили титаническими усилиями санинструкторов. Организовали два своих патруля. Ботан порадовал – уже сейчас наши прибывают, вот-вот, можно сказать. Наконец и Ильяс вернулся и очень удивился – ботан сгоряча ляпнул, что врача убили до смерти.
А тревога не проходит.
– Ярый! – говорит Ильяс. Нет, он, конечно, рад, что я живой, но вот коробочки оставшиеся ему покоя никак не дают. И факт – он их там не оставит.
Но что хорошо – убывает багатур в этот раз с половиной людей и на одном БТР.
Как только уехал, приваливает куча народа. Наши! Сроду бы не поверил, что серенькая невзрачная физиономия нашего начвора доставит мне такую радость. Начвор крутит носом – не доперло им бахилы взять, явно вляпались по дороге в отходы жизнедеятельности.
– И как вы тут? – деловито спрашивает начвор.
– Ценю, что начали не с сурового «доложите обстановку», а так вообще-то плохо. Ситуация непонятная. Армеуты прислали всякого добра по принципу «на тоби небоже, шо мини не гоже». Всего не хватает. Публика после освобождения попадала кто где, дрыхнет, после трех дней стояния на ногах в запертых цехах. Порядка нет – на меня вот какой-то ублюд напал, настучал по голове, сумку спер.
– Сколько здесь освобожденных? – Начальник службы вооружения Петропавловской крепости вправляет поток моей болтовни в русло.
– Несколько тысяч, точно никто не скажет.
– Их как-то регистрируют? – удивляется собеседник.
– Не видел. Да и некому. Пока жратва была – кормили, теперь кипяток раздаем. На том конце вроде еще кухни были, не ходил.
– Ситуацию то есть не контролируете? – щурится начвор.
– Вот до кухни и у палаток – более-менее. Да еще есть патрули и часовые выставлены вроде. Внутри – хрен его разберет.
– А это у вас тут что? – интересуется гость.
– Пародия на медпункт. В барачной палатке полсотни тяжелобольных, да, по-моему, пара сотен просто в тепло спать набились. Помощь мы оказали почти полутора сотни обратившихся, – говорю ему чистую правду.
– Обратившихся? – всерьез удивляется собеседник.
– За медпомощью обратившихся, – поправляюсь я.
– Зомбаки шляются?
– Шляются. Но мало. Хуже – тут мины попадаются.
– Уже были пострадавшие?
– Пока нет. Надеюсь, что и дальше так будет, – отвечаю ему.
– А почему пока? – невесело хмыкает начвор.
– Утром начнут ползать, обязательно кто-нибудь напорется…
– Из тех, кто тут командовал, этих людоедов… кого-либо живьем взяли?
– Да был язык. Тут вроде ваши коллеги работают. Допрашивали при мне.
– Так, а что за техника здесь стоит?
– Из армейской бронегруппы. Экипажи накрылись при атаке шустеров, а мы ее бесхозную прибрали. Когда цеха осматривали на предмет сбора пострадавших. Ну вам рассказывали, наверно?
– Да, в курсе. Штаб в этом кефирном заведении где? Нет, рассказывать не надо – на схеме покажите. Да, и кстати. Эти беженцы, которых мы сейчас видели у кухонь, почему не спят? – хмуро уточняет он.
– Мы напрягли нескольких мужиков помогать. А экземпляр схемы есть для нас?
– Для вас – нет. Сидите тут при медпункте. Для того, кто Николаича заменил, привезли. Ладно. Вы помогалам этим своим что-нибудь обещали?
– Нет. Просто приказал таскать воду.
– Еще такие помощники есть? – явно ведя разговор к концу, спрашивает начвор.
– Ну да. Инженер Севастьянов – он отсюда сбежал, был потом проводником, правда не в нашей группе.
Показываю начвору, где штаб, куда поехал Ильяс и где надо будет обеспечить санитарный поиск. Кивает, потом быстро сваливает, прихватив не что-нибудь, а БМП.
Больные перестают прибывать. Ну да – собачий час. Всех разморило.
Даже у кухонь притихло. Но неугомонный повар о чем-то говорит тем, кто помогает ему в работе. Когда подхожу, слышу, как повар постоянно и очень убедительно, даже завораживающе все время говорит что-то.
Прислушиваюсь – и меня охватывает ощущение сюрреализма происходящего.
– …Экспедиция адмирала Норриса в Балтийское море, русско-английская война тысяча семьсот девятнадцатого – тысяча семьсот двадцать первого годов, например. Высадившись десантом на остров Нарген, британцы сожгли у нас избу и баню… Петр Первый милостиво согласился компенсировать владельцам за свой счет стоимость избы, а Меншиков компенсировал стоимость бани. Еще англичане безмолвными наблюдателями смотрели, как под Гренгамом русские галеры методично и спокойно вырезают «на шпагу» команду четырех шведских фрегатов. Сами же не вмешались: дескать, мелко больно и фарватера не знаем. Так что шведам они тоже были хорошими союзниками.
Следующая англо-русская заваруха – тысяча восемьсот первый год. Адмирал Нельсон (тот самый), спалив к такой-то матери Кобенхавн (Копенгаген), кстати без объявления войны, попер на Талли-иннн. Но тут обошлось – в Питере Павел Первый помер от апоплексического удару табакеркой в висок и замирились.
Зато в тысяча восемьсот седьмом – тысяча восемьсот двенадцатом годах Россия воевала с Англией не на шутку – тут тебе и морские бои были, и попытки англичан «парализовать русскую торговлю и рыболовство», что греха таить, воевали мы в ту войнушку не слишком весело – на Балтике потеряли семидесятичетырехпушечный «Всеволод» (дрались, правда, до конца, выжило только пятьдесят шесть русских моряков; что «Всеволод» сдался, мол, – лжа британская наглая, флага они предъявить не смогли), погиб в бою и девятнадцатипушечник «Опыт».
Хотя бы про Крымскую войну вы знаете? И про содействие Британии инсуррекции в Польше? А про дело шхуны «Виксен», везшей оружие чеченам? Англия самый ГОВНИСТЫЙ противник России девятнадцатого века. И весь девятнадцатый век они нас в общем-то не любили, ажно кушать не могли. С кратким перерывом на тысяча восемьсот двенадцатый – тысяча восемьсот четырнадцатый годы, даже не в тысяча восемьсот пятнадцатом году, уже тогда Веллингтон начал возбухать и гадить…
– Но ведь дрались же с общим врагом! – возражает истопник, копающийся у форсунок. (А, вот кому это все говорится, я-то уж подумал, что повар с ума сошел. Они, оказываются, диспут ведут на исторические темы, железные люди в расчете кухни.)
– Да уж – сражались с общим врагом… То ли как генерал Вильсон под Бородино, который настаивал, чтобы Кутузов дал Наполеону «во имя интересов человечества» бой под стенами Москвы и положил всю армию; то как в Первую мировую, когда чуть у инглизов на Сомме запарка – давай русский Иван, наступай в болота Польши, выручай союзничков; то ли как в Великую Отечественную, когда британцы не пожалели лишних канадцев и высадили их без поддержки под Дьеппом, чтобы, мол, обозначить активность в Европе перед маршалом Сталиным в тысяча девятьсот сорок втором году.
– Так, но все равно же союзник, Федор Викторович!
– АТЛИЧНЫЙ союзник. С таким даже врагов не надо… А еще какой блестящий нейтралитет в тысяча девятьсот четвертом – тысяча девятьсот пятом годах, когда японским макакам в Сити аплодировали стоя («Победу под Цусимой над царской Россией одержал, джентльмены, не японский флот, а наш флот, во имя наших интересов в Китае…»). Доаплодировались ажно до Сингапура с речкой Квай. Или как инглизы в тысяча девятьсот девятнадцатом году под Архангельском с мониторов деревни газом травили, напомнить? Союзники, млин, братья по оружию.
Простых англичан сие не касается, те и правда были союзниками. А вот «истеблишмент», чертей им триста во все карманы, редкостные мерзавцы. Так, готово, сварилась манка, давайте. Разливаем!

Саперы и водолазы выручают – взяли на себя охрану медпункта, да и техники. Остальных, пока есть передышка, я отпустил дрыхать по машинам. Из прибывших с начвором пара человек остались с нами, вместе с саперами посматривают за порядком. Саша после нападения заявил, что шага от меня не сделает, да и братец еще не спит. Ну, братец всегда удивлял: может пару суток не спать без особых проблем, зато потом сутки дрыхнет, и хоть его за ногу таскай – не проснется.
– Ты как думаешь, минно-взрывные травмы будут утром? – спрашивает меня братец, раскуривая свою роскошную трубку.
– Будут, – отвечаю я, нюхая ароматный дым.
– На сколько ставишь?
– Ну две.
– А я думаю – одна. До полудня.
– Охота вам такое говорить, беду накличете, – осторожно замечает Саша.
– При чем тут накличете? Это статистика. Положено было в год угробиться тридцати тысячам на дорогах в автоавариях – и гробились. И беду накликивало не то, что об этом говорили, а совсем другое – купленные права, безголовость и хреновые дороги все с теми же дураками…
– И все равно, не буди лихо… Давайте тему сменим, а? Вот раз уж не спим – почему человеку с дыркой в пузе нельзя давать пить? – сворачивает тему Саша, видимо, думая об истопнике с прободной язвой.
– Ну это ж все знают! – удивляется братец.
– Этот из патруля не знал явно.
– Да тут все просто, – как всегда очень издалека и подробно начинаю я вразумление. – Пищеварительная система – она для чего? Для пище-варения. Все, что человек слопал и выпил – перерабатывается, пере-варивается. Потому там и щелочь, и кислота, и куча весьма злобных ферментов, чтоб, например, то же мясо разобрать на фрагменты. Пищеварительная система как трубка. Изнутри выстлана специальным защитным слоем и потому готова ко всем этим кислотам – ферментам. А вот снаружи защиты такой нет. Сравнение дырки в желудке или кишечнике простое – картина пробоя в фановой трубе, по которой в кухне вся канализация протекает. Пока вся канализация внутри трубы – в кухне чисто и приятно. А как лопнула труба…
– Так вся кухня и вообще квартира в говнище по колено. – Братец, видимо, решил, что у малоопытного Саши не хватает воображения.
– Потому если пациенту с дырой в желудке или кишечнике дать еще попить…
– То в кухне и квартире говнища прибавится и будет не по колено, а по пояс, – все так же деликатно заканчивает лекцию мой братец.
– Так ведь хирург потом все равно все промывает и чистит, – не успокаивается Саша.
– Ну а разница не видна между подтереть тряпочкой лужу на кухне или вычерпывать говны по всей квартире? Стоя в них по пояс? Ущерб где больше?
От продолжения лекции отвлекает прибытие какого-то агрегата. Оказывается, Ильяс приволок на буксире БТР без горючки. Узнает о прибытии начвора и сразу скучнеет:
– Ясно. Будут из нас амебу делать!
– В плане давайте ребята делиться?
– Ага. Хапкидо – искусство хапать и кидать.
– Ну так нам все равно не утащить с собой все. Даже вести всю технику некому.
– Э, что с тобой говорить! Раздать все и босым в степи, так, что ли?
– Нет, я такого не говорил. Просто ты вполне можешь выторговать взамен и нам что полезное…
– Говори, говори, льстун… Ладно, поедем БМП притащим. К слову – рад, что ты жив остался.
Ишь как!
Время ползет.
Мужики зацепились языками и, как обычно бывает среди мужиков, оставшихся без присмотра начальства или женщин, что, впрочем, идентично, медленно скатываются в чисто мальчишеские споры. Сейчас бурно обсуждается, сколько техники угробили салобоны в армии.
Краем уха слушаю, как Саша рассказывает о своем друге, проходившем службу в эстонской армии. Откуда-то для обучения салобонов с консервации НАТО поставили какие-то бельгийские грузовички тысяча девятьсот пятьдесят первого года выпуска – с кривыми стартерами и тремя скоростями, включая заднюю. И как бравые эстонские парни в сжатые сроки превратили бельгийскую технику в хлам.
Тут оказывается, что у каждого есть что сказать на эту тему, и выходит в итоге – никакой противник не угробит столько техники, сколько ее смогут наломать салобоны, сынки, нучки, тупые уроды и малограмотные неуки. И это – интернационально.
Масла в огонь подливает братец. Сначала он привлекает всеобщее внимание тем, что неторопливо достает офигенно элегантную трубку, кисет с табаком, размеренно и обстоятельно набивает табак, поджигает его и, пыхнув ароматным дымом, с достоинством говорит:
– Некоторую технику и ломать не надо. Она изначально плохая.
Проводив глазами клуб дыма, вижу, что на эту провокацию купились.
– И какая ж техника в армии плоха? – спрашивает Вовка.
– Ее ж проверяют долго, – поддерживает его и Саша.
Я отлично вижу, что братец валяет Ваньку: именно когда он начинает разыгрывать окружающих, его манеры приобретают верблюжье высокомерие, а речь – некоторую вальяжную замедленность с толикой так бесящего людей менторства.
– Например, никудышными были плавающие танки Т-37 и Т-38.
Братец опять величаво пускает клуб дыма.
С трудом удерживаюсь, чтоб не съехидничать на тему того, что убогий из него Гэндальф – дымит, дымит, а колечки так и не получаются.
Вовка поднимает брошенную перчатку:
– Так и чем же эти танки были изначально плохи?
– А всем. Никудышное бронирование, никакое вооружение, жидкая грузоподъемность, убогая проходимость и далее по списку, кончая дальностью хода и надежностью механики. Даже внешний вид ублюдский, жаль не могу сейчас сводить показать.
– О! А вы их где живьем видали?
– Музей прорыва блокады Ленинграда в Кировске – там танки стоят, что из Невы достали. Ну и Т-38 тоже. Убогость на гусеницах!
(Ну сел братец на конька! Не пойму с чего, а нравятся ему нелепые мелкие бронированные тварюшки. Даже когда клеил модельки танчиков, выбирал почему-то не «тигры», а самые что ни на есть легкие танкетки вроде Т-1. С обсуждаемыми же машинками связан один сильный провал, в котором и братец поучаствовал, – нашли в лесу пару битых Т-38. Самое грустное, что из двух можно было с некоторой напрягой собрать один на ходу. Но пока пудрились-румянились, сваты уехали к другой – местные сдали технику на металлолом и радостно пропили деньгу. Второй такой провал по нелепости был у моего одногруппника – нашли амерский танк, лендлизовский, очень редкий. Пока собирали деньги и готовили вывоз, местные ухари добыли тол и долбанули под брюшком машинки, чтоб по кускам из чащобы таскать. Ну и перестарались, мудозвоны. Когда наконец оснащенная экспедиция прибыла на место, увидели здоровенную воронку в мерзлом грунте, выбритую вокруг растительность и мелкие фрагменты заморского железа, раскиданные мало не на полкилометра… Хоть в авоську собирай…)
– Да? Живой Т-38 и в свободном допуске?
– Ага. Потому смело говорю, что сам руками трогал. Говномашина, а кто принял на вооружение и наплющил несколько тысяч такой фигни – идиоты. Летний пробег тысяча девятьсот тридцать седьмого года при температуре окружающего воздуха двадцать семь градусов по Цельсию – половина машин вышла из строя от перегрева мотора и потребовала его замены. Удельная мощность не для эксплуатации Т-38 вне дорог – недостаточная проходимость по пересеченной местности, а гусеницы часто спадали на поворотах. Подвеска – неудовлетворительная, а значит, невозможно эксплуатировать Т-38 на грунтах со слабой несущей способностью. Для успешного выхода Т-38 на сушу требовался очень отлогий галечный пляж с твердым основанием – на песчаном или глинистом берегу танк застревал. Итогом стало объявление Т-38 небоеспособным и ограничение его приемки уже осенью тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Тем не менее танк оставался на вооружении. И зачем?
– И в боевых операциях они тоже были убогие, – подхватывает Саша.
– Точно! Впервые Т-38 пошли в ходе польской кампании тысяча девятьсот тридцать девятого года. Сопротивление поляков было убогим, и потерь танки не имели. Когда плавающие танки применялись в Зимней войне, сначала, до замерзания водоемов, были успешные случаи использования плавающих танков для форсирования водных преград. С одной стороны, отмечалась плохая проходимость танка, особенно по глубокому снегу, маломощность и слабое вооружение машины, тонкая броня, не спасавшая танки от огня не только артиллерии, но и противотанковых ружей, с другой – где у финнов не было ПТО и местность позволяла, легкие танки действовали достаточно эффективно, «цементируя» боевые порядки пехотных подразделений. Основные потери дали подрывы на минах: танк не держал взрывы даже противопехотных мин.
– То есть танк так плох, что лучше на бревне через речку, чем на этой железяке?
– Ага. В ряде случаев так. – И братец задумчиво выпускает наконец клуб дыма, отдаленно напоминающий колечко.
– Да ну… Хоть и несерьезная машина, но все же самоездящая, и пулемет лучше, чем ничего, – вступается Вовка, который вообще-то не прочь пообсуждать всякое железо, но не любит, когда всякие там гуманитарии лезут в область механических устройств, где этим гуманитариям вообще нечего делать.
– Ты сейчас такую железяку стал бы водить?
– А чего и нет? Не графья, не в театре. Если выбирать между ногами и колесами, то лучше плохо ехать, чем хорошо топать.
Начвор, чуть подумав, выдает:
– Машина принята на вооружение, поставлена в армию в очень значительных количествах. Эффект от ее боевого применения неудовлетворительный, это да. Так ведь это другое дело. Совсем другое дело. Предлагаю не вешать лапшу на уши отнюдь не мне, а себе. Не бросаться словами типа «небоеспособный», а думать. Я вот не оперирую практически чужими оценками. У меня своих полно. А у кого своих нет, тому вовсе не надо широко банчить чужими и вообще воздерживаться. Быть осторожным, идти, как по болоту. И больше уделять внимания общим вопросам. Там труднее запутаться без специальных знаний и личного опыта. И, конечно, не тупить до такой степени, что танк плохой. Я лучше на бревне с пулеметом поплыву.
– Э, минуточку! И в чем же польза от этих железячек? Вы же признали – применение в боевых условиях неудовлетворительное.
Во, уже и водолазы в разговор вступили. Чувствую, что сейчас братец поставит дымовую завесу и спокойно станет со стороны смотреть, как народ сцепится в клубок. Видал я уже такое, умеет. Отработал.
– Польза в том, что был получен уникальный опыт.
– Уникальный в том, что сделали кучу никчемного говна? – Во, младший из саперов влился.
– Представьте себе такой гипотетический справочник с миллионом вопросов-ответов по теме, что на войне экономить, а чего не жалеть, когда плохое лучше хорошего, и так делее. И все научно обосновано и проверено обширной практикой. Такая книжка и есть секрет непобедимости. Особенно ценны наименее очевидные решения. Когда кажется, что несомненно надо вот так, а на самом деле надо наоборот. Этот опыт – главное богатство и сила нашей военной машины. Можно вконец развратить армию, попилить танки-ракеты, но потом все опять возродится лучше прежнего. Искоренить этот опыт или пересадить его на чуждую почву чрезвычайно сложно. Китайцы добросовестно пытаются нам подражать, но получается у них пока не очень. Однако идея правильная, – вразумляет начвор.
– И при чем тут Т-38? Да и если шире глянуть: те же легкие танки в ту войну практически все – говно говном! Не зря же от них отказались! А ты тут про справочник! Все ж знают, что Т-34 лучше их всех был.
– Т-34, конечно, лучше справится, да не напасешься их. Легкие танки тут как бы эрзац, но во многих случаях задача как раз по ним. И они давали массу подвижных средств, от которых немцам приходилось отбиваться. И вот посмотри на причудливые зигзаги истории. Она в итоге приехала к БМП. Тогдашний легкий танк можно рассматривать как неполноценный заменитель БМП, который еще не умеет возить внутри десант и не умеет плавать. Но на него можно кое-что навьючить, чтоб бойцам меньше на горбу переть. Он может быстро менять позиции. И еще неизвестно, что хуже – что десант внутри не возит или что не плавает. Форсирование водных преград – одно из самых кровавых занятий. А русские плацдармы – один из главных кошмаров немцев. Их командование требовало от своих подразделений идти даже в самоубийственные контратаки ничтожными наличными силами, чтобы эти плацдармы ликвидировать как можно быстрее или хотя бы не дать их спокойно расширять и укреплять. Потому что через несколько часов, а не дай бог через сутки, это будет уже глобальный гимор. Даже если оставить пока в стороне плавающую технику, то видно, что в этом деле очень важно железо, которое занимает позиции не там, где удобно ездить, а там, где нужно. Вот маталыгу изначально придумали, чтоб она могла батареи затаскивать в любую срань, лишь бы позиции для стрельбы получше оказались. Это все очень важные вещи. Вот мне дискуссия про Т-38 напомнила такую же про БМП. Дело было в шестидесятых годах где-то. На Западе военная мысль била фонтаном, а у нас все просто сделали. Тогда они стали выискивать недостатки у нашей, но своей так и не имели. И долго еще не имели. Потом сделали своих уродцев, которые не плавают. Хотя сами изначально считали, что плавать должны. А у нас сформулировали концепцию и под нее машины. И массовую систему подготовки людей. И вооружением занимались очень серьезно. А ноги-то растут из взаимодействия пехоты с теми ублюдочными танками. Опыт собирался и обобщался. Просто не публиковался.
– Вот-вот. Не опубликовывался! Потому как отрицательный!
– Сравниваем нашу технику и зарубежную. Без Т-38 не было бы и современной. А на Западе так и не научились подобное делать. И опыт по эксплуатации этих малявок – он действительно бесценный. Другое дело, учить надо было серьезнее, а это тогда никак не получалось.
– То есть гнешь к тому, о чем раньше говорили, как тут расселись? Что неопытный салага любую технику опояшет ломом?
– Я о том и говорил. Низкая надежность тогдашних машин (всех, а не только этих) отпугивала малограмотных людей. Водителей с хорошими навыками было мало. Это сейчас почти все на чем-то ездят смолоду. Тем людям, которые хаяли поплавки, если выдать «тигры», они бы их точно так же грязью поливали и бросали при отступлении. Ибо ломались на каждом шагу. Сам я имею богатейший опыт езды на неисправных машинах.
– Это сколько же?
– Специально не считал, но если вместе с колесными, то не один раз вокруг Земли объехал. Гусеницы слетают у раздолбаев, которые не хотят или не умеют пощадить слабоватую гусеницу. «Абрамс», например, нельзя водить как нормальный танк, он быстро разуется. То же и про перегрев двигателей. То же и про поломки трансмиссии КВ. Совершенствование техники идет по пути устранения этих слабых мест. В данный момент мы в этом сильно преуспели в отличие от американцев. Но тогда все только начиналось. Большинство критических замечаний к тем машинам является или формально-бюрократическими или откровенно идиотскими.
– Это какие, к примеру, а?
– К примеру? Невозможность переправлять на них дополнительных бойцов с вооружением. Это очень маленькая машина с минимальным запасом плавучести и устойчивости. Два здоровых лба перевернут ее легче, чем казанку. А вот самоопрокидывание при резких маневрах – это из грязного пальца высосано. Нормальные водилы фактически в шторм на ней переплывали большие расстояния. А требовать, чтоб любой неумеха мог водить гусеничную технику, плавать на ней и выходить из воды, – это абсурд. Этому надо учить. Очень серьезно учить! А тогда еще нормальной школы не было. Тогда и другой техникой люди в массе плохо умели пользоваться. Все еще было впереди. Кстати, ссылочек на позитивные отзывы с подробностями нет и не будет. Они хранятся под замком. Можно об этом догадаться и самостоятельно вообще-то. Сейчас на дворе двадцать первый век. Большинство государств на планете не имеют ни такой техники, ни тем более опыта массовой эксплуатации.
– Да сейчас уже все рассекречено! Нет таких данных! – горячится конопатый водолаз.
Не могу удержаться и влезаю:
– Знакомые архивисты рассказали – в Англии в очередной раз засекречены все данные по хозяйственной деятельности армии.
– Так это нормально! – откликается конопатый.
– Ну если не считать, что это данные по армии в Крымской войне. Тысяча восемьсот пятьдесят четвертый – тысяча восемьсот пятьдесят пятый годы, соответственно, – выкладываю ему убойный козырь.
– Серьезно? – очень удивляется он.
– Отвечаю!
– Да что там секретить-то? – еще больше удивляется водолаз.
– Ну а чего секретного в миссии Гесса?
– Гесс был сумасшедший!
– Ага. Совершенно. Потому все засекретили и хрен рассекретят. Это ж токо у нас злые архивисты с собаками, за рубежом-то все нараспашку… – ехидничаю в ответ.
Ну все! Спор покатился как лавина с горы.
Подзываю братца.
Вылив еще масла в огонек, он подходит к нам.
– Откуда у тебя трубка-то?
– Подарили хорошие люди. И мешок отличного табака.
– Как говорила наша бабушка: «Надолго псу красное яйцо!» Ты ж ее сломаешь, у тебя же трубки живут месяц.
(Любая техника, да и вообще вещи в руках братца гибнут быстро и бесславно, причем он вроде и не прикладывает к этому особых усилий – само ломается. Вот трубки он несколько раз себе заводил, ан и они долго не служили, хотя вроде б и не техника.)
– Ага. Мне подарили два десятка. Когда кончатся, обещали еще подбросить.
– Понимают толк. Ну а за что? – хмыкаю я.
– За безукоризненную помощь следствию, – не моргнув глазом парирует братец.
– Ясно. С чего ты про танки-то завел волынку?
– Вижу, людям скучно, грустно и даже, не побоюсь этого слова, тошно. Надо было поднять настроение хорошей сварой. И о чем прикажешь спорить? При наличии всего этого паскудства вокруг о сиськах и девках говорить кощунственно, про зомби – глупо, про футбол – так это для мазохистов-извращенцев… Остаются танки. Любят мужики обсуждать большие и тяжелые игрушки. Но в тех же джипах понимают немногие, а в танках – ну просто все… Вона как разогрелись-то! – с удовлетворением мастера, любующегося на отлично сделанную работу, отмечает братец.
Развозит еще пуще. Но если прикемарить – потом долго в себя не придешь. Потому как усталость тяжелая. Давящая. Это когда на машине катишь и дрема нападает, то вполне двадцати минут вздремнуть хватит. Зато когда все тело устало, а не только мозг, тут минутами не обойдешься. Меньше четырех часов спать без толку, только хуже будет. К тому же время гадкое: если на нас кто нападет, то скорее всего сейчас.
На воздухе становится и впрямь легче.
Начинаем обход и тут же сталкиваемся с нашими – пара саперов задерживают смутно знакомых мужиков. Двое тащат третьего, и в этом волочащемся я с мерзкой радостью узнаю «мужа рожающей женщины».
– Во, узнаете – этот? – спрашивает один из таскателей.
– Этот сукота! Он самый.
Несколько удивляюсь, потому как двое (а это патрульные, бывшие у кухни раньше) бодро поворачиваются на сто восемьдесят градусов и маршируют прочь от нас. Пока я думаю, что это они собрались делать, и мне даже приходят в голову дурацкие заумные мысли о камере предварительного заключения, трибунале и прочем воздействии Фемиды на того, кто меня хлестал железякой по каске, один патрульный прислоняет задержанного к стенке здания, быстро отскакивает в сторону, а второй какой-то брезгливой короткой очередью перечеркивает моего обидчика.
Расстрелянный сползает по стенке – там как раз лежат двое упокоенных нами раньше зомби.
Коренастый закидывает автомат на плечо и подходит к нам.
– Яке жахлыве самогубство… – Ехидно это в его устах прозвучало. Он протягивает мне мою сумку. Надо же, вернулась.
– Спасибо.
– Тю, та нима за що!
Залезаю глянуть. Медикаментов поубавилось, да и в коробочке с ампулами четырех не хватает. Вопросительно гляжу на коренастого. Тот уже без шуточек отвечает по-русски, но с очень внятным южным акцентом:
– Эта хнида сумку вывернула на землю перед тем, как вмазаться. Кохда собирали, что особо попачкалось, класть в суму обратно не стали. Себе тож немнохо взяли, ну так – из пачканохо же. И по ампуле тоже. Но мы ж не бесплатно.
Парень уже без всякого юмора кивает в сторону напарника, поджидающего, когда убитый обратится и начнет вставать.
– И зачем вам ампулы? – туплю я. Вроде они-то на наркоманов никак не похожи.
– Спокойнее, кохда есть. Хоть и по одной на нос, – доходчиво объясняет патрульный.
– Воевали? – до меня наконец доходит, что им ампулы нужны ровно для того же, что и мне, а именно – обезболить при ранении.
– Было дело, – коротко отвечает патруль.
– Чечня? – неожиданно спрашивает тот сапер, который седоватый.
– Ни. Я за мусульман воевать не буду, – серьезно говорит коренастый патрульный.
Бахает выстрел. Что характерно, никто и не почесался – ни на очередь, ни сейчас.
Второй патрульный подходит к нам, с ходу просекает обстановку и начинает тянуть напарника в сторону, приговаривая, что пора вернуться к кухне, которую они ради ликаря покинули.
– Что скажешь, Крокодил? – спрашивает напарник седоватого.
– По мне, так и их грохнуть надо б. Или проверить.
– Думаешь, из УНСО мальчики?
– Не удивлюсь. Но хоть с принципами…
– А кроме Чечни украинцы где еще воевали?
– Везде. И в Карабахе, и в Абхазии. Причем с обеих сторон… Ладно, живы будем – приглядим. Вы, к слову, того мордатого не обыскали? – поворачивается ко мне сапер.
– Которого? – не понимаю я.
– Да вон у стеночки лежит. Безрукий который. – Сапер показывает на упокоенного, бывшего при жизни охранником в этом самом лагере. Ручонку-то ему снесло из крупнокалиберного, потому и некомплектный зомбак получился.
– Нет. А надо?
Сапер по кличке Крокодил пренебрежительно фыркает носом и идет не торопясь к мертвецам у стенки.
– А что его Крокодилом зовут? Может, по именам познакомимся?
– Пока не стоит. Меня зовите Правилом, – отвечает старший саперной тройки.
– Пра́вило или Прави́ло?
– Оба допустимы. Вот схему минирования мы так и не нашли, что печально. То, что мальчик показал, сняли, но не факт, что это все. Как бы с утра не потащили ущербных.
Крокодил тем временем подходит со жменей всякого барахла, вытащенного из карманов покойного охранника. Саша брезгливо морщит нос. Саперы уходят в палатку, но очень скоро выкатываются оба оттуда и не долго думая угоняют БТР.
Тот, который Руль, успевает махнуть с брони, дескать, обходитесь пока без нас.
Наверное, нашли, что искали.
– Счастливые люди, – меланхолично замечает братец.
– Так мы тож счастливые, – возражаю я, просто чтоб не уснуть.
– С одной стороны, несомненно, – так же меланхолично соглашается младшенький.
– А с другой?
– С другой… нет. Конечно, нам остолбененно повезло, что в самом начале остались живы. Упредить успели, кого могли, тебе люди хорошие сразу попались, мне тоже. Если б не Миха, я б, может, и умом тронулся. А у Михи психика – железобетон марки 600. Родители наши – в глухомани, надеюсь, живы. Так вот глянешь на то, что в этом лагере творилось, особенно это понимаешь.
– Так в чем дело?
– В этом. Во всем этом. Какой везухой это назвать можно? Корапь-то потонул, а то, что нам повезло в шлюпке оказаться… Еще неизвестно, как оно окажется.
Братец и впрямь выглядит понурым.
– Да брось. Сказку Гайдара читал? Про горячий камень?
– А что, Гайдар еще и сказки писал? – удивляется Саша. Ну да, он же молодой совсем, не того Гайдара помнит.
– Не, речь про его дедушку. Так вот у него есть сказочка. Типа вот лежит валун – на ощупь горячий. И мальчику становится известно, что если его раздолбать, то жизнь снова проживешь. Ну мальчик идет к герою-революционеру, типа: дедушко, вот иди разломай камень, а то ты вот и без руки, и без ноги, и без глаза, и без зубов – а так жизнь проживешь заново.
– И что революционер?
– Не, говорит, на фиг мне это: чтоб опять и ногу оторвало, и руку отрубили, и зубы повышибали…
– Э, как всегда заковыристо… Проще-то, что хотел сказать? – иронизирует братец.
– Проще? Ну вот с дедами нашими ты хотел бы временем проживания поменяться? Чтоб три войны, да коллективизация, да индустриализация? Или с отцом – охота поменяться временем проживания? Чтоб опять же пара войн, да блокада, да голод, да потом работа на износ на благо страны – и в итоге оказывается, что работал на страну, а присвоили себе все это сотня шустрых прохвостов? К фигам. Мне мое время нравится больше. Хотя и такое – оно нам досталось. Вот и нихьт ин ди гроссе фамилие клювен клац-клац.
– Ладно. Залез на своего конька. А я вот хочу рыбу половить да в баньке попариться, – потягивается братец, словно большой котяра.
– Ну. Скоро уже народ просыпаться начнет – взопреем мигом. Токо так пропотеть – в минутку.
– Это да. Часа два – и начнется…
– О, личный его императорского высочества принца Фернуапа Тридцать Девятого четырех золотых знамен и золоченого бунчука с хвостом и брякалкой именной бронеход «Гордый Варан», – говорит Саша при виде нашего бэтээра, волочащего за собой другую железяку.
Совершенно неожиданно первым с командирской машины прыгает Демидов – вот уж кого меньше всего ожидал тут видеть, так это нашего воспитанника из беспризорников.
– Ты-то откуда? – удивляюсь я визитеру.
– А я с пополнением! – горделиво заявляет Демидов.
– Что, Дарья тебя отпустила?
– Ну… почти…
– Гляньте, а он с винтовкой!
И действительно, на плече у Демидова – малопулька. Вид у него забавный: с одной стороны, вроде как побаивается, а с другой – как бы и самолюбованием занимается. Гордится мальчишка собой, явно.
– Вот сейчас Андрюха вставит тебе фитиля.
– Не. Он одобрил. Только звание такое присвоил, что не пойму, – говорит Демидов.
– Это какое?
– Гаврос. Это что ваще? Че-то на Барбоса типа? – подозрительно уточняет воспитанник.
– Гаврос, – удивляется Саша. – Греческое что-то?
До моей головы наконец доходит.
– Да не Гаврос. Гаврош наверно?
– Да, точно – Гаврош. Это собака?
– Не, это пацан такой был, беспризорник. Когда в городе Париже пошли уличные бои, воевал как зверь. Так что все в порядке – почетное погоняло. Ну то есть звание.
– А, ну тогда ладно. – Бывшая «надежда группы» успокаивается, видно, опасался попасть снова в глупое положение. А так не стыдно – свой брат, пацан такой кульный…
Шум в ушах все-таки сильно мешает. Надо ж, как меня этот чертов наркоман уделал. С другой стороны, неудивительно. Ради кайфа нарк пойдет на любое преступление, ему и себя не жаль. Что забавно, я ж своими глазами видел два эксперимента, после которых словечко «кайф» стало для меня синонимом слова «смерть».
Известно, что у любого живого существа самое главное – это его жизнь.
Но не всегда.
Я-то прекрасно помню те довольно интересные эксперименты по поводу приоритетов.
Антураж – клетка с полом, по которому проведен ток. Когда крыса идет по полу, ее бьет током. Ток можно регулировать вплоть до смертельного уровня. Есть два безопасных островка – на торцах клетки, там током не бьет. Крыса располагается на одном конце, а на другом размещается что-то важное для крысы.
Еда. Крыса идет к еде, и ее шарашит током. В конце концов при повышении силы тока крыса предпочитает сдохнуть от голода, но не получать разрядов.
Вода. Тут силу тока надо увеличивать – от жажды крыса помирать соглашается только под более сильными разрядами. Потому как без воды крыса живет не дольше суток, обмен веществ у нее ураганный.
Детеныши. К своим новородкам крыса-мама прет, невзирая на любой ток. Плевать ей на ток, когда голодные детеныши пищат. Как пишут в романах, «только смерть могла остановить ее».
Понятно с приоритетами? Так вот, оказывается, что если сочетать этот эксперимент с известным вживлением в мозг, а точнее, в центр удовольствия электродов – крыса давит на клавишу и получает кайф, то такой кайфующей крысе похрену и еда, и питье, и детеныши. Ее ничего, кроме собственного кайфа, не интересует, и кайфует она аккурат до смерти, которая из-за пропажи интереса к жратве и питью наступает через сутки…
Вот я и вижу, что нам старательно вколачивают, что самое главное в жизни – это кайф… Крыса с детенышами и клавишей так перед глазами и стоит.

Вроде бы становится светлее. Или из-за фонарей на технике? И вроде бы уже глаз различает, что техника – зеленого цвета и даже детальки всякие. Или все же фары?
Народу становится еще больше – начвор обратно приехал.
Первым делом они сцепились с Ильясом. То нашему командиру не понравилось, что саперы утрюхали на коробочке, то что начвор увел самую мощную нашу единицу. А тут начвор нагло налагает лапу на большую часть благоприобретенной нами техники. Этого Ильяс вынести не может.
– Начвор, эти мукти бхукти здесь не проханже! Я тебе не девадаси! Мне такие майтхуны на хрен не нужны! Техника была брошена, мы ее взяли с боя при проведении этих… спасательных работ. А тут ты такой красивый нарисовался и говоришь, что нам хватит трех бэтээров, а на остальное лапу накладываешь?
Оппонент, оказывается, тоже не прост.
– Зато я не сурасундари, а офицер. Есть приказ по Кронштадтской базе, а полномочия мои тебе от крепости известны, но можешь и уточниться. Поэтому не надо мне тут, – и начвор широко ухмыляется, – майтхуны показывать. Все четко и просто: на охотничью команду с прикомандированными – три бэтээра. И все. А то хитрый какой, нахапал полну попу огурцов и по-хинди говорит.
К нам подходят несколько прибывших с начвором мужиков. Заместитель коменданта Петропавловки Михайлова, медлительный, вальяжный, неторопливо выговаривает:
– Это тебе повезло, что их «старшой» в больницу попал. У того еще хлеще было, по принципу:

Сел паром на мели – три рубли.
Сняли паром с мели – три рубли.
Поели – попили – три рубли.
Итого: тридцать три рубли…

Начвор морщится:
– Я в курсе. С самого начала. Так вот – какие неясности?
– Дакаити просто откровенный! – продолжает Ильяс.
– Чья бы корова! Нам еще отмазываться от армеутов придется. Они почему-то эту технику своей числят. Да, к слову, я и «старшого» предупредил. И от него добро получено.
Ильяс пышет жаром. Но последнее его сломило, машет рукой.
– Не унывай, дружище, – задушевно произносит михайловский заместитель, – помни:

Судьба играет человеком,
Она изменщица всегда!
То вознесет его высоко,
То бросит в пропасть без стыда!

– Да ну тебя к Иблису, мораль мне читать, – машет рукой наш начальник.
– Ты не ругайся, ты детальки-то верни. И боекомплект попяченный.
– Какие детальки? Какой боекомплект? – искренне хлопает глазами Ильяс.
– Детальки такие – металлические, боекомплект опять же такой – металлический. Ты же, жук хитрый, вторую БМП разоружил, а?
– Не бросать же так было! И все равно, с какой стати мне вам все отдавать? – безнадежно топорщится Ильяс.
– С такой. Из чистой любезности. Вот, например, мы твою семью охраняем совершенно бесплатно. Или вот, например, поедешь ты на бэтээре мимо армейских, а они по тебе не пальнут. Неплохо, а?
Мне уже надоел торг, да и смысла в нем для меня лично нет. Ильяс, я надеюсь, выторгует все, что можно. Может, даже и что нельзя, но очень хочется. Другое дело, что сейчас явно будет решаться, что будем делать дальше, а это полезно знать из первых рук.
К беседе присоединяются еще несколько человек – и наших, и новоприбывших. В кучку камуфлированных айсбергом впихивается белая туша повара – вместо тощенькой девочки своей персоной явился.
Начвор обрывает торгованский спор:
– Все, закончили! Итак, для всех сообщаю следующее: ситуация сейчас критическая. Первая задача – учет находящихся здесь людей. Потому здесь, здесь, здесь и здесь, – он тыкает пальцем в схему, – будет вестись запись беженцев и выдача временных удостоверений. Один такой пункт будет у вас тут, в палатке медпункта. Всего территория делится на четыре сектора – по номерам, помимо директора завода (так решили назвать коменданта лагеря, чтоб без ассоциаций). Еще старшие по секторам. Наш сектор – второй, я назначен базой старшим второго сектора. – Он оглядывает нашу небольшую толпу, потом продолжает: – Второе. Из находящихся здесь людей выделять сразу тех, кто может оказать помощь – пока в хозяйственном плане, потом в охране, но после соответствующей проверки. В дальнейшем особо тщательно отбирать специалистов важных для нас профессий. Это понятно? Хорошо.
«Конечно, хорошо, – думаю я про себя. – Наконец-то какая-то ясность».
– Третье. Любое недовольство пресекать без соплей. За бандитизм, воровство, грабеж при неопровержимых уликах сразу к стенке. Смотреть за рикошетами и помнить, что некоторые стенки пулей прошибаются навылет. Четвертое. Выделить лиц подозрительных, скандальных, ленивых, бесполезных, короче говоря, тех, от кого будут проблемы и головная боль. Руководителям подразделений и начальникам патрулей дано право задержания. Вот здесь будет КПЗ. Пятое. В течение пары часов ожидается прибытие трех пожарных машин – в роли водовозок. Еду уже подвезли. Вопрос доставки с берега до лагеря решается, но не хватает грузчиков. Сейчас идут переговоры с армейскими, сделавшими на Таллинском свой опорный пункт – в магазинах. – Сердитый взгляд на надувшегося Ильяса. – Полагаю, что они оттуда подбросят еще что-нибудь, им проще – погрузчики есть. Если не будет чего-то особо гадкого, во второй половине дня с продовольствием проблема решится в целом. Шестое. Кухни сейчас разворачивают дополнительно – по паре кухонь на каждый сектор. Начальник кухонного отряда здесь?
Повар-толстяк недоуменно оглядывается, потом до него доходит, почему на него все уставились.
– Я, собственно, просто готовил и все, с помощником…
– В таком случае с назначением. Потом подойдете ко мне, после сбора. Продолжаю. Размещаться беженцы пока будут по остаточному принципу – где смог, там и пристроился. Вопросы?
– Помывку производить будем? – спрашивает одна из медсестер.
– Нет, нам просто не хватит воды. Пока только для питья есть. Даже умыться им нечем будет.
– Где туалеты? – уточняет вальяжный.
– До захвата власти в лагере святошами уже были организованы сортиры «Мы» и «Жо». Так что там, если потребуется. Все-таки людей сильно поубавилось. Если понадобится, накопаем еще. Все равно вся территория как один большой вокзальный туалет пока.
– Почему сразу не раздать оружие тем, кто его может носить? Тут же вроде есть склад.
– Вопрос преждевременный. Враг хитер и коварен, как совершенно справедливо говорилось раньше. Оружие выдавать будем только после тщательной проверки. Инфильтрация публики в лагере врагом очень вероятна. Да и преступный элемент наличествует. Не для посторонних ушей – кроме нападения на доктора было еще минимум четыре таких происшествия с нашими людьми. В итоге у нас трое убитых и один легко раненный. Пропало два автомата. Вот и смотрите сами. В двух случаях нападавшие не ликвидированы. Так что имейте и это в виду.
– Кухне фургон необходим – для продуктов. Растащат ведь, – резонно замечает повар.
– Учтем. Только где тут фургоны возьмешь, искать надо.
Решаю, что пора влезть:
– Фургоны, тащ майор, есть совсем рядом, на АТЭП. Там много дальнобойщиков стоит. А идею разместить пункт переписи в медпункте считаю неудачной: у нас и так с утра толпа народа будет, пока в очередь построим – запаримся, а тут еще толпа на переписку…
– Вот кто к вам за лечением идет, пусть сначала регистрируется. Как в любой поликлинике: сначала очередь – регистратура, потом очередь – доктор. Медпункт у нас получается один, так что лучше всех хворых собрать тут.
– Есть угроза эпидемии, если их тут складировать. И указатели нужно развесить, что где находится, вообще информационное обеспечение… – начинаю перечислять я.
– Не учи ученого, съешь слона печеного. Это из уважения к вашей гуманной профессии пословицу изменил. Цените, – поворачивается ко мне начвор.
– Ценю. Вопрос остался.
– В печатне вовсю корячатся. И утром сюда журналюг пригоним. И бахил не дадим… Еще вопросы?
– Охрана как обеспечивается? – интересуется практичный Андрей.
– Внешняя – неплохо. И посты, и патрули, и опорные пункты уже работают. Внутри пока не контролируем толком, так что сегодняшний день решающий.
– Что с эвакуацией?
– Пока эвакуация запрещена. Рассказывать долго не буду, но без предварительной работы соответствующих наших работников с эвакуированными эвакуацию не проводить. Это приказ.
– С первой кучей народа в Кронштадт, похоже, въехали нежелательные элементы? – осеняет пулеметчика Серегу неожиданная догадка.
– Пока не имею права отвечать. Потом все доложат. Пока – бдительность и еще раз бдительность…
– Очень уж, знаете, это еще в старые времена надоело. А в итоге все просрали, извините, конечно, – бурчит повар.
Начвор вздыхает:
– Имели место перегибы на местах. Но говорю я как раз обоснованно. У нас три трупа за ночь. Это непозволительные потери. Все, прошу по местам. Где ваши водоносы устроились?
Повар объясняет, и начвор быстрым шагом с сопровождающими его лицами покидает наш медпункт.
– Я слышал, на вас напали? Наркоман? – уточняет пунктуальный повар.
– Да, вон валяется, – показываю рукой.
– Ага… Ну отзвуки той войны мы еще долго будем слышать, – кивает повар.
– Это вы о чем, Федор Викторович?
– Пока Китай остается нацией наркоманов, нам не стоит бояться того, что эта страна превратится в серьезную военную державу, так как эта привычка высасывает жизненную силу из китайцев… Так сказал британский консул в Китае Джефф Херст в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Против Китая велись опиумные войны, против нас – героиновая, разница невелика. Производство зомби несколько иной модификации. Причем под флагом настоящей свободы. Не будь рабом государства, семьи и условностей, а будь рабом наркобарыги. Вот истинная свобода, черт бы их всех побрал. А скажите, поспать у вас часок в бронетехнике можно?
– Ильяс, как у нас с бронетехникой?
– БМП отдаем обе, МТЛБ – тоже пару, себе оставляем три бэтээра и маталыгу – под твоих раненых. А еще он дает соляру и боезапас плюс мирные отношения с армейскими. И еще по пустякам всякого рахат-лукума получим. Я – велик, могуч и силен и затмеваю собой Луну и Солнце!
– Причем одновременно!
– Ага! Видишь, вот он я, а Солнце с Луной – йок.
– Ребята говорили, по кольцевой объездной уже не дают на гусеницах кататься. В трех местах жестко стопят.
– Да кто ж броню остановит, – удивляется Гаврош Демидов.
– Да другая броня, кто ж еще. С большим калибром. Но вообще это разумно…
– Ладно, потом махнем маталыгу на что-нибудь другое. Повару наш салам. Спать можно вон в той маталыжке, там как раз медсестрички дрыхнут. Вы смотрите, не обидьте их!
– Вон там? Отлично. А в плане обидеть – боитесь, что задавлю кого тушей, когда ворочаться начну? – опять уточняет повар.
– Нет, конечно. Ладно, проехали – замял вопрос Ильяс.

Санинструктор в палатке опять дремлет на стопке касок.
– Ишь, чего натеял, поросенок, – киваю я на него Андрею.
Андрей удивляется.
– Это я такую сидейку сделал. На ней и ногам отдых, и не разоспишься – как раз для дежурства. У нас так все время делали.
Упс… То есть – ой!
Вот, через столько лет – и оказалось, что чудак за немецким пулеметом просто имел над собой толкового фельдфебеля. Надо же…
А мне сейчас надо думать. Изо всей силы. Потому как скоро утро.
Ильяс на бронетранспортере укатывает опять же на поиск, взяв двух санинструкторов, заодно Вовка натаскивает небритого сапера по имени Васек – тот когда-то учился ездить на такой штуковине, но практики не было, а сейчас самое время освежить навык. Саперы вернулись довольные – по их мнению, все подозрительные участки и обнаруженные по схемкам минные поля ликвидированы. Где просто поснимали, где раздавили мины буксируемым корпусом БТР. Шустеры изолированы, ворота подозрительных цехов подперли всяким разным тяжелым, так что если нет особо поганых фугасов, то уже куда как легче.
У меня же особо похвастать нечем. Конечно, сам факт наличия медпункта и медиков уже здорово людям поднимает настроение в таких ситуациях, а уж если еще и пилюли какие-нибудь дают, так вообще праздник. С другой стороны, мне невозможно толком тут заниматься диагностикой. И с эвакуацией полный швах: этапность в лечении – главное на данный момент. И если заразные больные будут, то тогда все еще хуже.
– О, точно, я видел такие: шар-стулья японцы придумали, когда оказалось, что на обычных стульях старательные работники наживают остеохондроз, геморрой и прочие радости, – вспоминает начитанный Саша.
– И чем кончилось? – интересуется Андрей.
– А оказалось, что с остеохондрозом и геморроем справились, зато производительность труда упала. Японцы и решили, что уж лучше работник с остеохондрозом, чем такое…
Но мне сейчас надо судорожно вспоминать, что можно сделать в такой ситуации.
Когда человек думает, у него больше шансов выйти победителем.
Меня в пионерском возрасте очень поразил рассказ приглашенного к нам в класс ветерана. Сначала, как и положено всякому ветерану, он долго трендел эту отвратительную лабуду: «…развивая успех 10-й ордена Расула Гамзатова Поколено синеморе переходященской дивизии в направлении на Бирюлево-Товарное, 67-я ордена Переходящего Красного Знамени стрелковая армия заняла высоту 33,6 и т. д., и т. п.». То есть то, что так любят мемуаристы, и от чего тошнит любого нормального человека, а уж детей в особенности. (Кстати, я давно замечал, что ветераны стесняются рассказывать о себе, предпочитая рассказывать красивости в духе официальной пропаганды. За это надо сказать спасибо паскудам-пуристам из ГЛАВПУРа.) Итак, оттрендев свое с явным облегчением, ветеран собрался уходить, но тут я его спросил:
– А за что вам дали «За отвагу»?
(Мой дед мне говорил, что это была серьезная награда, сам он ее за форсирование Свири получил.)
Ну, ветеран мялся-мялся, потом рассказал, что его послали подавить огневую точку – пулемет в дзоте на горушке. Он до амбразуры ползком добрался, а дальше что делать – неясно. Видно, не слыхал про Матросова.
Немцы лупят очередями, а он лежит. И товарищи его по роте тоже лежат – головы не поднять. Гранату в амбразуру не сунешь – сделана амбразура грамотно, с отбивками. Из ППШ тоже с пулеметом не поспоришь.
Вот он и закинул шинелью амбразуру. Тут от шинели так клочья полетели, что он ее от греха пришпилил ножом и полез выше. Немцы сунулись было занавеску эту снять, но он им этого сделать не дал, так и лежал на крыше дзота и стрелял, пока наши не подоспели. Пулеметчику-то без разницы, что ему закрыло видимость – тело будущего Героя Советского Союза или драная шинель: если ему сектор обстрела закрыли глухо – мало от его пальбы толку.
Высотку взяли. Наградили солдата медалью, а старшина долго ему голову грыз за испорченную шинель.
Потом удалось махнуть у кого-то. С мертвецов старались не брать, была плохая примета, поэтому когда менялись, то произносилась ритуальная фраза: «Ты не думай, это с живого» (вариант отговорки: «Это моя собственная»). Ну так или нет, а примету обходили.
Фрицев в блиндаже оказалось всего несколько человек. Потом они так нагличать перестали, вставили им ума, уже прикрывали свои огневые точки с флангов.

Вот и мне тоже извернуться придется.
И с карантином что-то думать.
Коллеги говорили: ОРЗ пропали как класс, а вот дизентерия никуда не делась. Цветет бурно. Только у армейских, чей карантинный лагерь мы видали по дороге, таких больных несколько сотен. А это пустяк только для того, кто такого пациента вблизи не видал…
И будет у меня тут как в Ветлянке – станице, ставшей символом неразберихи, паники и смерти. Хотя тот же адмирал Федор Федорович Ушаков задолго до трагедии в Ветлянке самостоятельно отработал простые и четкие правила борьбы с эпидемией.
Когда чума началась в Херсоне, где как раз был кавторанг Ушаков, он свою команду разместил на берегу поартельно, в камышовых шалашах-палатках. Если в артели заболевал человек, его помещали отдельно – в шалаше на одну персону. Артель же расселяли по нескольким новосделанным шалашам, а общий, ставший заразным, сжигали. Таким образом больные изолировались и лечились (а не просто бросались, как в той же Ветлянке, где при осмотре больницы среди семидесяти трупов была обнаружена только одна полуживая казачка), здоровые не контактировали друг с другом, только внутри артели и бригады, а зачумленное жилье ликвидировалось. Тогда не знали, что разносчики болезни – блохи с зачумленных крыс, но крыс Ушаков тоже изводил, блюдя чистоту и на берегу. В итоге в его команде чума кончилась на четыре месяца раньше, чем у других, и потери оказались минимальны настолько, что никто в это не мог поверить.
Ладно, пока пугаться рано. Надо продрать глаза и подготовиться к наплыву пациентов.

Продрать глаза помогает то, что приносят воющего раненого.
– Что с ним? – спрашивает втаскивающих носилки мужиков братец.
– На мине подорвался! – чуть не хором отвечают носильщики.
Братец присвистывает. С трудом подавляю такое желание и с выражением гляжу на сидящего неподалеку сапера по прозвищу Крокодил. Тот багровеет и подскакивает к носилкам.
– Э-э-э-эмгм! – почему-то говорит сапер, глянув на раненого.
Странное вступление. Впрочем, и у братца физиономия выражает интересную гамму эмоций. Носилки ставят на пол. Оглядываю раненого. Мне тоже кажется несколько странным то, что я вижу.
А вижу я, что сапоги на сучащем мелко ногами солдапере целые. Совершенно. Рука, причем левая, окровавлена и перевязана довольно грамотно, и из кулька марлевого торчат три пальца.
– Он точно на мине подорвался? – спрашивает братец.
– Точно, – отвечает носильщик.
– Где было? Как получилось? – обретает дыхание Крокодил.
– Да там, где вы сегодня мины снимали, – отвечает переводящий дух носильщик.
Раненый, положенный к нашим ногам, продолжает плакать и скулить.
– Что, не все сняли? – допытывается сапер.
В палатку понабилось народу – старший сапер тоже тут, на его физиономии отпечатались складки рукава бушлата, спал видно.
– Нет. Этот малец уже снятую мину стал расковыривать. Вот его и тяпнуло.
– Йопперный театр! – с чувством облегчения произносит старший сапер.
– Согласный, – подтверждает Крокодил, и они выпирают животами лишних из палатки.
Подрыв странный – парню размололо ладонь, снесло два пальца и здорово повредило оставшиеся. Кровотечение незначительное, и, глянув на все это безобразие, заматываем искалеченную кисть обратно. Трачу еще ампулу промедола. Парень в полуобморочном состоянии, рассказать, что он там учудил со снятой миной, не может, да нам и дела нет. Эвакуировать надо.
Помня о нравоучениях начвора, прошу поднять ботана. Теряем время в уточнениях, наш ли это боец, кто командир и что скажут в Кронштадте.
Ревут моторы какой-то техники совсем рядом – к нам прибыли грузовики. Повара подняли, и он убег к кухням принимать продукты. Вот обратным рейсом они и раненого захватят на берег, а там уж какая-нибудь шаланда найдется. Сейчас между Кронштадтом и берегом постоянно курсируют не меньше двух десятков всяких посудин.
Перед тем как его уносят, строго предупреждаю носильщиков и самого бедолагу, чтоб ничего не пил по дороге.
Саша удивленно смотрит:
– Ты ж все время говоришь, что вода – всему голова. А тут такая кровопотеря!
– Пустяковая у него кровопотеря. Если же его напоишь, он после дачи наркоза вполне может блевануть. В стерильной операционной. Там это самое то будет. И если еще ухитрится оказаться без сознания и вдохнуть чуток своей блевоты – так после операции гарантированно будет воспаление легких. А парня и так бог обидел.
– Курить-то ему можно? – спрашивает носильщик.
– Да не очень-то… Лучше и без этого обойтись. От курева давление может подскочить – усилится кровотечение. Это тоже ни к чему. Вышибет тромбы. Повторное кровотечение будет.
– Ясно.
Сигаретку раненому таки дают и утаскивают наконец. Последнее, что вижу, – испуганные и заплаканные его глаза, глядящие с неверием на раскуроченную руку. Боюсь, что в лучшем случае сохранят ему указательный палец и половину большого. Если повезет, конечно.
– Вот кретин! – проницательно замечает братец.
– Ну у нас тоже всякое бывало, – возражаю ему, просто чтоб не уснуть.
– Противопехотки так ковырять и руки свои на выкид – этого не было!
– Доктор, вы портянки заматывать умеете? – перебивает наш разговор сапер Крокодил, зашедший в палатку вместе со своим начальником.
– Умею, а что?
– Ткань из Кронштадта привезли, рулонами, довольно много. Порезать ее тут возможность есть, только вот публика с портянками обращаться разучилась. Выходит, что знатоков – раз-два и обчелся.
– Дык у меня ж пациенты попрут.
– Ладно, но все равно вас учтем. Попросили прикинуть, сколько умеющих наберется. В базе-то тоже морячки, а они с портянками не дружат. Да газеты привезли, картонки. Сейчас тут пол застелют картонными коробками.
Вона как. Курсы повышения квалификации по намотке портянок. Прям раздел в «Космополитэн» – «18 причин, почему девушке стоит носить портянки на территории ремонтного завода» и «26 признаков того, что вы неправильно намотали портянки»…
Ладно, научим и портянки мотать, чего тут. И газеты в дело пойдут. У тех же немцев это было широко представлено. Если надо, то не вопрос.
К слову, немцы пришли сюда воевать в носках. Но уже в 1941 году появились инструкции, как мотать портянки. А зимой – как утепляться старыми газетами и опять же мотать портянки. Видал я эти инструкции…
И когда в Сталинград шли самолеты, в том числе с грузом старых газет, те, кто отправлял, не понимали зачем, думали, снабженцы с ума сошли, а вот те, кто сидел в «котле», понимали отлично. И набивали себе газеты под одежду, тепло сохраняя.
– Было дело, как раз когда на Малую Пискаревку отправили работать, тоже показывал на своем примере, как портянки мотают, – говорит братец.
– Лучше скажи, как додумались до Малой Пискаревки? Тут ведь тоже трупы хоронить надо ударными темпами, а то на запах набежит всякой твари, – спрашиваю я братца.
– Да просто. Собрали комиссию, поставили вопрос. Выбор был невелик: либо в воду, как у индусов; либо скормить кому попало, как у тибетцев; либо кремировать; либо ингумировать. Первые два способа не пошли вовсе – там в комиссии были ребята, которые в Индии полюбовались на красоты Ганга с недогорелыми мертвецами по берегам и водной глади…
– А, «Тарбар»! Небось обмен опытом?
– Да вроде, не спрашивал. По кремации этот ваш Хапенгуген выступил толково – у него опыт оказался…
– Какой Хапенгуген?
– Соображаешь что-то совсем плохо. Ветеринар Бистрем, какой-какой… Ему довелось утилизировать павший скот, так что он в курсе был. Получилось, по его словам, что для кремации килограмма трупного материала понадобится два килограмма дров в лучшем случае. Посчитали. Поняли, что такое не катит никак, – ныне топливо в дефиците. Ну и стали копать рвы. Тут, я думаю, то же придется делать. Главное, не откопать какой газопровод сгоряча…
Мда, трупы убирать надо быстро. А тут еще и живые трупы по цехам. Да и вокруг вроде тоже ходят.
– А эти, итальянки-мортусы… Как у них вышло? – вспоминаю про эксперимент с итальянскими туристками.
– Четыре только стали работать, остальные пришли в ужас. В общем, кроме визга – никакой шерсти…
К нашей палатке уже подтягиваются ранние пташки – первые пациенты. Связываюсь с штабом. Просят подождать – к нам направлены писаря. Скоро будут.
Писаря являются через сорок минут. Мы уже приняли кучу народа, но просили не расходиться, потому как приказом по заводу кормить будут и выдавать паек и прочие радости жизни только зарегистрированным. Писарей двое – стервозного вида девка с кучей пирсинга в нижней губе и мягкая какая-то тетечка, робкая и боязливая даже внешне. У девки свирепый взгляд и выдающаяся вперед нижняя челюсть, что вместе с разноцветной фигней в губе делает ее страшно похожей на выловленную нами – мной и братцем – в одном озере Псковской области заслуженную щуку: у той тож три блесны в пасти как медали сверкали. Видимо, у братца проскакивает та же ассоциация, потому как он совершенно нелогично заявляет:
– У щук скоро нерест…
Девка злобно на него смотрит, он отвечает ей совершенно бараньим взглядом. Девка фыркает. Женским чутьем она полагает какой-то подвох, но не может понять какой. Это ее бесит.
– Нам нужен стол, стулья и охрана! – чеканит Щука.
– А мне массаж, педикюр, коктейль «Дайкири» и красивая негра с опахалом, – отвечает братец раньше, чем я успеваю открыть рот.
– Вы что себе позволяете?? – взвизгивает девка.
– Предаюсь несбыточным мечтаньям, как и вы, впрочем. Вы тут видите столы и стулья? – вежливо поясняет братец.
– Так обеспечьте! Вы обязаны! – упорствует в своем заблуждении Щука.
– Милая, мы обязаны оказать медпомощь в возможном объеме. А матобеспечением занимается база. Так что претензии туда. И работу вы должны были начать пораньше – людей кормить надо, а с регистрацией пока у вас никак!
– Не смейте мне хамить!
– Никто и не хамит. Это у вас, милая, воображение разыгралось.
– Извините, что вмешиваюсь в ваше воркование, но вы собираетесь заниматься регистрацией? – приходится лезть, куда не просят. Ох, неохота!
– Нам не приготовили рабочее место, я отказываюсь работать в таких условиях!
– Милая, вот вы еще повыдрючивайтесь, пока побольше публики здесь не соберется, потом публика начнет спрашивать, почему их не кормят, не дают одежу и так далее. Окажется, что без регистрации – вашей, заметьте, регистрации – им ничего не светит. Вы не опасаетесь, что вам банально начнут быть морду? Пардон за мой французский, вы думаете, что кого-то из тех, кто три дня на ногах простоял, бычит наличие у вас рабочего места? Вы, милая, начинайте работать как угодно, а то через час-другой тут будет бунт. И вас грохнут, и нам достанется. Так что будьте лапочкой – начинайте работать!
– Я требую, чтобы со мной не разговаривали в таком тоне!
– Слушайте, милая, мы не в бакалее, а вы не продавщица «вас много, а я одна»!
– Я потребую, чтоб с вами разобрались! Я при исполнении обязанностей!
– Слушай, сука тупая, или ты садись и работай, или вали отсюда к такой-то матери! Так понятно излагаю?
– Вы за это ответите! Я так этого не оставлю! Да вы не знаете, с кем связались, хамы!
Мне не остается ничего иного, чем трясти непроспавшегося ботана-связиста.
Утречко начинается славно.
Высказываю начвору все, что думаю на тему переписи населения двумя писарями, да еще и с таким настроем. В ответ получаю не менее жесткую отповедь. Лаемся минут пять, за это время народу набирается вокруг куда как много, то есть медпункт окружен практически толпой. Пока толпа еще молчит, но вот достаточно будет пары заводил… И мы не обойдемся без жесткой стрельбы.
– Короче говоря, тащ майор, либо вы регулируете перепись в удобной форме, либо я выгоняю эту дуру к чертовой матери и делаю все так, как подсказывает обстановка!
– Не забывайтесь! Руковожу сектором я.
– Так руководите, кто против. На данный момент у меня медпункт окружен толпой народа не меньше чем две сотни человек, кухни окружены еще большим количеством публики. А перепись еще даже не началась. При скорости переписи один человек в минуту (что будет еще очень славно), у нас тут все затянется на пять-шесть часов, и это в лучшем варианте. Все это время достаточно одного протестанта, и будет веселуха в полный рост.
– Так… У вас там бригада водоносов на виду?
– Точно так. Таскают воду. Уже принялись.
– Организуйте такую же команду писарей. Пообещайте доппитание. Выбирайте тех, кто по внешним признакам не относился к охране лагеря. Первыми переписать желающих убирать территорию и тех, кто согласится убирать трупы. Через час вам доставят инвентарь для работы. Людей добавлю насколько возможно. И организуйте людей в очереди. Главное, чтоб не толпой стояли. Девицу отправьте ко мне в штаб, очень жаль, что вы с ней не нашли общего языка – она работала в паспортном столе и дело знает. Все, действуйте, связь кончаю.
– Пипец нам, – горестно замечает братец, как раз уже занимающийся здоровенным не то фурункулом, не то уже и карбункулом у перекошенного от боли мужичка.
– Что так?
– Пойдем в сорок пять лет менять паспорта, нарвемся на эту Щуку – и все, кончена жизнь…
После двадцати минут ора и неразберихи наконец удается наладить хоть какое-то подобие организованного беспорядка. Первыми переписали водоносов, премировали каждого банкой сгущенки, у кого не было сменной одежды – выдали, что успели подбросить в самый удачный момент сумрачные грузчики из кронштадтских, и отправили к кухне. Дальше удалось разбить толпу на очереди, кучки и команды. Раздобыли столы, что-то приспособили под стулья. Появились добровольные помощники, начали наконец потихоньку организовывать ситуацию вокруг себя. Самое время дух перевести, ан некогда.
Привезли метлы, лопаты, носилки. Сгрузили. Тут уже за дело взялись саперы, а мне удалось вернуться к приему пациентов. Они теперь не просто так подходили, а показывали отпечатанные на шикарнейшей мелованной бумаге регистрационные удостоверения участников бизнес-конференции «Золотой шар». А там корявыми от холодрыги буквами карандашом вписаны фамилия, имя, отчество, год рождения и профессия. И отношение к военной службе в графе «Компания, должность». И в разномастных журналах – продублировано. Это, конечно, все филькина грамота, но хоть удастся представить общую картину. На обороте помечаем кратко диагноз. Там же будут отметки о выдаче продуктов и одежды…
Периодически происходят мелкие стычки и инциденты. Народ весь на нервах, так что ругани хватает. Особенно часто почему-то ругань возникает у столика переписи, стоящего через один от меня. Там писарчуком присланный в усиление из штаба какой-то крикливый самоуверенный мужик, непонятно зачем щеголяющий в бронежилете с вставленными туда пластинами. Вроде б обстрела не было и не ожидается. Вот и сейчас у этого стола свара нарастает до градуса кипения, и начинается банальная драка. Не было печали! Выхожу из палатки глянуть.
Сбежавшиеся патрули растаскивают драчунов. Слышу, как мужик в бронежилете орет изо всей силы, обвиняя своих обидчиков во всех грехах. Ильяс меняет его на Сашу, и ситуация тут же успокаивается. Мужика переместили на выдачу одежды, но скоро и там начинается свара. Да что за черт возьми такое!
Не могу понять, о чем речь, только слышу громко сказанное трубным и каким-то назойливым голосом этого мужика:
– Ты опять вафлей подавился? Не было их там… Сколько раз говорил. Приглашаешь моего барсика на язычке подержать? Я тобой брезгую, недоумок!
Йопта, опять начинается драка! Услышанная терминология сильно удивляет, тем более что настораживает знание предмета… С чего бы взрослому мужику предлагать другим взрослым мужикам оральный секс, да еще в таких тонкостях? Нет, в некоторых случаях оральный секс весьма даже, гм-гм, но с мужиками-то с какой стати?
– А ну пошел вон живо, чтоб духу твоего тут не было, кутах! – орет рядом Ильяс.
И когда я вижу в проеме палатки спину утекающего, сразу вспоминаю ночной эпизод с разбитым об стенку дома автобусом. Точно! Тот самый чувак, фамилия у него еще заковыристая… Вспомнил! Фетюк его фамилия.
Как ни удивительно, а толпа у медпункта рассосалась. Неужели мы их всех обработали? Даже не верится.
Неожиданно забирают почти всю нашу команду. Не могу понять, что случилось, но спешки и суеты нет, все идет спокойно. Ильяс успевает только сказать, что получил приказ на сбор – будут зачищать те участки, где в цехах заперты шустрики. Попутно порекомендовал подготовиться к отбытию. Через пару часов нас перебросят в Ораниенбаум, там намечается операция по возвращению территории. Так теперь называют зачистку от зомби и обеспечение безопасности на отвоеванном куске пространства. Ну мне собраться – как голому подпоясаться. Когда уже возвращаюсь в палатку, вижу заруливающие фуры. Ребята толковали, что сюда стали свозить всякие материалы из строительных товаров – полиэтилен, теплоизоляцию, доски и так далее. Там кто-то толковый нашелся, сейчас из всего этого будут устраивать походный быт для тех, кто в лагере оказался. Кунги еще прут с консервации, на буксирах. В общем, завертелось дело. Ажиотаж вызывает появление пожарной машины. Там сразу же возникает сутолока, грызня и неразбериха. Жажда не улучшает человеческую породу, когда дело у водопоя доходит до рукоприкладства, приходится вмешиваться со всей жесткостью. Нам тут рядом с кухнями только массовой драки не хватает. Бинтов-то уже и нет.
Когда порядок более-менее установлен, толстяк-повар неожиданно говорит (мы как раз брали у него кипяток), что во время летнего наступления немцев на Сталинград наша авиация получила приказ первоочередными целями считать снующие по степи пожарные машины, которые немцы использовали как водовозки, и что именно сегодня он, повар то есть, понял, что да, действительно первоочередная вещь – вода. Мимоходом удивляюсь: у повара еще есть силы и время думать, я бы на его месте в такой толчее у кухонь свихнулся бы, наверное.
Начвор приказывает, чтоб я сдал дела братцу. Попутно братцу сообщают, что он должен еще и принять участие как судмедэксперт в работе следственных органов – из Кронштадта перебрасывают, кого нашли и собрали. Как ни крути, а фильтровать беженцев нужно и разобраться с тем, что здесь происходило, важно. Еще на братца вешают контроль за сансостоянием территории лагеря, противоэпидемические мероприятия и далее по списку двадцать два пункта.
– Да я же сдохну! – трагически вопит братец.
– Это ваше дело, а работать придется, – отвечает сухо начвор.
Как не вспомнить такую деталь, на которую не раз обращали мое внимание умные люди, – когда есть что-то, что надо сделать во что бы то ни стало, американцы говорят: «Сделай или сдохни» (Do or die), а русские – наоборот: «Сдохни, но сделай».
Вот и выходит, что у нас даже смерть не является уважительной причиной не сделать положенного.
Прощаюсь с братцем. Он с завистью смотрит на меня, и я прекрасно понимаю его состояние. Сдохнуть он тут не сдохнет, но рехнуться вполне может. Не знаю, что предстоит мне, но мрачное неизвестное меньше пугает, чем страшное и известное. Все, катер ждет, пора…

Мы плывем в Ораниенбаум. Вырваться из вонючего, страшного лагеря – праздник. Неясно, что нас ждет дальше, но сейчас мы чувствуем себя замечательно. Только что пообедали, чутка выпили, и настроение отличное. Ребята приложили лапы к ликвидации двух очагов с зомбаками, даже Демидов отметился, и довольно лихо – отстрелял из окошка полсотни шустеров в цеху, они до парня не могли допрыгнуть. Но оказалось, что пальба в цехах – совсем не то, что нужно. Выживший инженер Севастьянов устроил дикий ор, потому что одной из пуль покорежило крайне ценное оборудование. Поэтому решено пальбы такой больше не устраивать, работать только малопульками и аккуратно. Как раз по примеру Демидова. Опять там «отличился Фетюк», которого на этот раз поставили старшим над взводом курсантов. Он так ловко наруководил, что чудом не потерял сразу половину своих подчиненных. Но так как он умеет навешать лапши на уши, разные начальники то и дело принимают его за грамотного, инициативного и знающего товарища. Кончается все одинаково – сварой, дракой и провалом.
А курсант Рукокрыл, его приятель Ленька и еще несколько ребят из их взвода каким-то образом примкнули к нашей команде. Теперь нас куда больше – водолазы и троица саперов тоже с радостью покинули жуткое место.
C кормы грохает взрыв хохота. Любопытство тянет посмотреть, что там.
Ленька, нахлобучив себе на голову три каски и навесив на себя три бронежилета, пародирует Фетюка. Талант у парня явно есть – он точно копирует характерные интонации, высокомерный взгляд, жесты и мимику своей жертвы. Текст получается, на мой взгляд, несколько хуже. Но зрители тут невзыскательные, и потому мужики киснут от смеха.
– …эльф Сглазавнос получил в подарок от своей невесты принцессы Наполлейэль бронелифчик с шестнадцатью заклепками. Жалки те невежды, кои мнят неважным количество заклепок, а тем более подвергают сомнению уникальность защитных свойств эльфийских бронелифчиков. Простой пример: 123-й особопехотный полк гуркхов не был снабжен бронелифчиками в сражении под Пешаваром – и был вдребезги разгромлен всего лишь восьмидесятитысячным войском найтилинского эмира. Другой пример, мой персонаж в «Линеаже» эльфийка Лезькомненаель, будучи защищенной бронелифчиком голубого цвета с восемью заклепками, легко добилась третьего уровня, а после замены на бронелифчик с четырнадцатью заклепками смогла выполнить квесты на пятый уровень! Не каждому и тридцатилевельному гному это под силу!
– У гномов квесты другие! – вступается с обидой в голосе Рукокрыл.
– Вы жалки! – дико глянув на дружка, истерическим тоном выкрикивает Ленька.
– Я жалок, я жалок… – начинает слезливо причитать поникший головой Званцев-младший.
– Нет, вы даже представить себе не можете, насколько вы жалки! В знак этого, чтоб удобнее было поливать вас моим презрением, я поднимусь в гордые выси, где только мне и место!
С этими словами Ленька ловко карабкается на какую-то металлическую штуковину, позволяющую ему подняться сантиметров на шестьдесят выше уровня палубы, гордо взблескивает глазами, да не глазами, а очами, коль скоро это более подходит к патетическому моменту, встает в позу победителя, простирает длань и громко и пафосно вещает сверху:
– Вы все – ЖАЛКИ! Весь мир – жалок, ибо я, и только я воистину велик! Я Бог Всеведущий!
Тут он поскальзывается, нелепо взмахивает руками и улетает за борт, мелькнув в воздухе рубчатыми подошвами ботинок. Этот кульбит настолько смешон, что нас аж сгибает от хохота пополам, ржем так, что слезы текут.
– Стоп машина, человек за бортом! Стоп машинааааа!!!!
Крик не вписывается в общий настрой, и несколько секунд мы все приходим в себя. Впрочем, не все, побледневший Рукокрыл срывает с себя одежку, нелепо прыгает на одной ноге, избавляясь от застрявшего на полдороге ботинка и не очень ловко – мешает зажатый в руках спасательный круг, сдернутый с крепления на поручнях (или как там водоплавающие эти штуки называют), – прыгает туда же, в стылую воду за кормой. Катер действительно сбрасывает ход, это заметно.
Следом за Рукокрылом сигают двое водолазов, потом, бросив несколько быстрых взглядов на берег, на плывущих в ледяной воде, туда же без всплеска прыгает Филька.
До меня доходит, что курсант свалился в воду, обвешанный железяками, и всплыть ему – проблема. Каски-то он сбросит. А вот комично напяленные и закрепленные посмешнее бронежилеты с пластинами сорвать в воде ему будет трудно, да и глубина тут… Черт ее знает, какая тут глубина. Маркизова лужа мелкая, но всяко раз плывем – тут есть где тонуть…
Катер останавливается. Прыгнувшие за борт собрались в кружок, вижу, что начали нырять. Черт, а далеко мы усвистали от места падения, если они, конечно, правильно засекли место. Прошибает самый настоящий ужас – если его не найдут, получится, что мы потеряли хорошего парня на ровном месте, просто по глупости, еще и ржали как идиоты. Тошный ужас, ледяной какой-то, сжимающий внутренности – аж дыхание комом встало.
Переглядываемся с Надеждой.
– Давайте-ка место подготовим. Если и не искусственное дыхание делать, то греть несколько человек придется точно.
Она подбирает разбросанную прыгнувшими в воду одежду и обувь.
Места на посудине не густо, но находим, где тепло и где можно разместить замерзших людей. На душе мерзко.
– Ничего, он курсант, они плавать умеют, – бормочет скорее самой себе в утешение побледневшая медсестра.
А по часикам уже больше пяти минут прошло. Катер тихо дает задний ход. Еще не хватало, чтоб кого винтом секануло. Совершенно дурацкая мысль проскакивает: «А еще хорошо, что акул у нас тут не водится». Свинцовая мутная водичка плещется совсем рядом, и гулко раздаются голоса.
Капитан лайбы вертится тут же, что-то сопоставляет.
– Эй, левее возьмите и метров десять к берегу! – кричит кто-то из саперов ныряльщикам.
– Точно! Левее надо!
– Ни хрена, они правильно место взяли!
Время ощутимо тикает внутри черепной коробки. Его потерю просто ощущаешь физически. Словно оно течет как песочек, только это не песочек, а жизнь отличного, талантливого и еще толком не пожившего мальчишки…
– Уже десять минут прошло, – мертвым голосом шелестит рядом Саша.
– Ничего, ничего, вода холодная, мозг в таких условиях кислородное голодание выносит устойчиво… – таким же шуршащим, как старая газета, голосом выдавливаю я.
Капитан тем временем отгоняет тех, кто собирается лезть на помощь, популярно объясняя, что в воде и так до хрена купальщиков. Водолазы, а они все там, с Рукокрылом рявкают чуть не хором, чтоб к ним не лезли.
В их действиях видна какая-то система, только я не могу понять, какая именно, но ныряют они целеустремленно. Прожектором с рубки слегка подсвечивают участок – чтоб в глаза не бил, а именно подсвечивал.
Плещется водичка за бортом…

– Есть! – орет кто-то – Тянут!
На часах семнадцать минут прошло… Одна надежда на холодную воду…
На корме клубок народа. Вытягивают Леньку – как был в касках и бронежилетах, так его водолазы и вытянули наверх. Как с ним доплыли, не понимаю.
Лицо белое как мел, голова мертво мотается.
Кто-то пристраивается уложить его поперек колена, чтобы воду, значится, эвакуировать из желудка и легких, но тут уже наша епархия.
– Отставить, тащите его в этот, как его – кубрик! Давайте, давайте живо! – И тихо Саше, всовывая ему в руку теплую тяжесть «марго»: – Следи, если он мертв и оживет, чтоб не успел!
– Он же в каске, – шепчет Саша.
– Изловчись!
Мокрое тело, с которого ручьями льет вода, притаскивают в кубрик – или как там оно называется – самое просторное помещение на этом катере. Ванна у меня просторнее, черт бы все это побрал.
Дыхания после семнадцати минут под водой, ясен пень, нет как нет. Огромное облегчение – пульс на сонной артерии тихонький, слабенький, но есть. Тело еще живое, зрачок на свет моего фонарика-брелка реагирует, значит, есть некоторая надежда, что вернем душу обратно. Правда, душа-то душой, а вот кора головного мозга может и сильно пострадать… Но это видно будет только потом.
Значит, сердце молодое, здоровое гоняет по-прежнему кровь по сосудам, только вот беда – в этой крови кислорода нет. Нам надо быстро дышать за Леньку. Сам-то он не сможет, понятно, пока я его не заведу.
Так, долой с него бронежилеты, вытряхиваем его из одежды, одеяло какое-то на пол и ровно тело на спину. Теперь (дыхательные пути чтоб были свободны) одной лапой – под челюсть, другая – на лоб, чуток откидываю его голову, чтоб язык не мешал. Когда человек без сознания, язык мякнет и комом закрывает путь воздуху, часто люди без сознания от этого гибнут. Особенно если еще и с носом проблемы – кровотечение или насморк.
Теперь рот открыть, проверить, нет ли там чего, а то начну дуть – и влетит в бронхи какая-нибудь фигня вроде жвачки, сломанного зуба или еще что такое же нелепое, но вызывающее потом очень серьезные осложнения.
Чисто во рту. Еще что-нибудь проложить между его ртом и моим – и можно качать. Ага, вот подходящий полиэтиленовый пакет, так, дырку пальцами рву – все, можно.
– Воду, воду из него вылить надо! – тормошит меня за плечо Саша.
Отмахиваюсь. Белая кожа утопленника означает, что тут была остановка дыхания, нет у утоплого воды в легких, не дышал он водой. Вот был бы синий – тогда да, попала вода в легкие, и немало, и пена бы во рту была. Только и такого без толку выжимать, вода, попавшая в бронхи и легкие, не стоит там печально, как в лесном озере, а всасывается моментально в кровь, потому без толку вытряхивать ее. И именно поэтому он и становится синий.
Прикладываюсь плотно губами к губам Леньки, старательно зажимаю пальцами ему нос (а иначе воздух вместо трудного пути в легкие с легким свистом выскочит куда попроще – в атмосферу) и вдуваю ему несколько литров воздуха из своих собственных легких. Воздух, конечно, второй свежести, мой организм кислород из него чуток забрал, а углекислый газ вбросил, но и на долю Леньки пока кислорода хватит.
Отлично пошло – грудная клетка пациента с натугой поднимается и когда я отстраняюсь слегка, опадает с шумным выдохом. Ай я молодец! А то бывает, недостаточно голову запрокинут и вместо по трахее в легкие начинают качать воздух через пищевод в желудок, что совершенно бесполезно. Следующий вдох – грудь поднимается. Отстраняюсь, и Ленька с шумом выдыхает воздух.
– Смотрите, дышит курок-то! – радуется кто-то у меня за спиной.
– Дурень! Выдох пассивный, атмосферное давление учитывай! Так и труп выдыхать будет.
Некогда слушать, дышать надо. Тяжело, это ж не воздушный шарик надувать приходится, а жесткую конструкцию, именуемую грудной клеткой. Счастье еще, что сердце у Леньки работает в автономном режиме – если бы пришлось делать сердечно-легочную реанимацию, чередуя вдыхания с непрямым массажем сердца, затрахался бы я тут, даже учитывая помощников.
Вдох – я, выдох – он, вдох – я, выдох – он…
Ленька никак не хочет начать дышать самостоятельно…
Когда в голове начинается легкое кружение и признаки того, что я с такой интенсивной дыхательной нагрузкой уже сам перекислородился, меня заменяет один из водолазов – они уже переоделись во что-то, готовы помочь.
Уступаю место.
Парень неплохо справляется, правда, забыл нос зажать, но сам же и заметил, что ему в щеку дует.
Филя очень мрачно замечает, что мы так упреем, качавши.
– Вода ему в нос попала. Паршиво это. Сразу остановка дыхания, и не факт, что заведется.
Что-то я такое слышал. И даже название помню. Вот на языке вертится… Как это, ну же чертей сто… Ладно, неважно. Этому рефлексу еще была посвящена сценка убийства в Музее восковых фигур мадам Тюссо. Мистер Смит и очередная жена в ванне.
Англичанин этот трижды женился – на состоятельных, но безнадежно засидевшихся в девках невестах. Они, значится, страховали свою жизнь на кругленькую сумму и прямо во время медового месяца помирали от остановки сердца. Ну ничего на вскрытии иного не находили. На беду этого женишка, досужему инспектору Скотланд-Ярда попалась на глаза сводка «подозрительных случаев смерти к сведению». Видимо, ему совсем было нечего делать, показалось странным, что три молодоженки умерли от сердечного приступа во время купания в ванне. Он навел справки – оказалось, что хоть их муж и регистрировался под разными именами, но был одним и тем же человеком. За страховое мошенничество его и арестовали. Но за сообщение о себе ложных данных надолго не посадишь. А три трупа – вещь серьезная. И все найдены в ваннах. Причем ванны запрашивались при поселении в гостиницы. И если их не было, требовали поставить в номер.
Инспектор был человеком дела: раз все дело в ванне, он начал экспериментировать, заручившись поддержкой нескольких матерых пловчих. Девушки с энтузиазмом взялись помогать полиции. Тогда, в начале XX века, феминизма еще было мало, а к полиции относились с уважением. Тут и оказалось, что утопить женщину в ванне – сложное мероприятие. Никак не выходит, чтобы без синяков, царапин и визга.
Бились, бились, все без толку.
Отчаявшись, полицейский взял деваху, сидевшую в ванне, за щиколотки и неожиданно даже для себя дернул пловчиху за ноги так, что ноги оказались над ванной, а девушка соскользнула на дно. Вот тут-то инспектор и перепугался, потому как пловчиха обмякла и перестала подавать признаки жизни. Ее с трудом откачали, благо и врач при этих экспериментах сидел как привязанный. Оказалось, что она ничего не помнит, все произошло мгновенно.
Женоубийцу суд присяжных приговорил к смертной казни единодушно, а медики получили информацию о рефлексогенной зоне в полости носа – как только ее внезапно раздражают струей воды, мгновенно отключается дыхание.
Вот и Ленька у нас так же – отключил себе дыхание, клоун чертов.
Проверяю пульс через каждые десять вдохов. Работает сердце, и даже порозовел утопленник, только вот сам дышать не хочет, засранец.

Ильяс о чем-то переговаривается с капитаном корытца.
Ребята дышат и дышат, Ленька по-прежнему между небом и землей.
– Доктор, сможешь его сам качать до Кронштадта? – спрашивает Ильяс.
– Смогу.
– Тогда так. Мы сейчас выгружаемся в Рамбове. Тебя с клиентом отвезут в Кронштадт. Мы договоримся, чтоб встретили. У тебя пара часов есть, заодно привет передай Николаичу и этому танкисту. Потом – сюда, к нам. Мы пока без тебя начинать не будем, так что не тяни.
– А что начинать-то?
– Охоту на особо крупного хищника. Тут морф какой-то ушлый колобродит, местные аборигены его отловить не могут. Вот нас и напрягли. Так что ухо востро.
– Мы с ним прокатимся, – говорит водолаз Филя.
– С какой бы это стати? – удивляется Ильяс.
– С такой, что обсохнуть нам надо, а не бегать тут в разные стороны. Да и дело было в Кронштадте, – спокойно объясняет Филя.
– Мне никто не сказал.
– Вот я говорю. К слову, мы в состав охотничьей команды не входим, так что не пузырись, – по-прежнему равнодушным голосом говорит водолаз.
Ильяс как раз собирается пузыриться, это явно написано на его лице, но мы уже причаливаем к совершенно пустому пирсу – напротив паромной пристани. На пустом пирсе только будка, в ней кто-то сидит, но к нам не выходит. Из трубы валит клочковатый серый дымок. Ребята один за другим выпрыгивают на пирс. Машу им рукой и возвращаюсь к Леньке.
Мы прокорячились с курсантом практически час. Когда уже отчаялись, он наконец задышал и очнулся – прямо в холле все той же больницы, когда к нам уже шли коллеги.
– Надрать бы тебе, Ленька, уши! – радостно говорю я курсанту.
– Кхы, кхы! За что???
Взгляд у ожившего чист и невинен, как у младенца. А, ну да, судя по тому, что пловчиха в ванне ничего не помнила, у нашего артиста тоже провал в памяти. Значит, ругать его без толку – как щенка, который уже не помнит, что натворил пару минут назад.
– А ты еще спроси, как положено в таких ситуациях, «где я?»!
– Где я??? – вопиет обалдевший курсант.
– В холле больницы.
– Что???
– То, свинтус грандиозус, – несколько невнятно отвечаю ему.
Коллеги ухмыляются и явно радуются тому, что обошлось без их вмешательства.
– Сколько он был без сознания? – спрашивает толстячок с усами.
– Примерно около часа. В воде пробыл семнадцать минут, – отвечает за меня Филя.
– Повезло ему… – удивляется коллега.
– Относительно повезло.
Недоумевающего Леньку утаскивают из холла. Он, правда, пытается спрыгнуть с каталки, но это у него не выходит по двум причинам: координация движений у парня не вполне восстановилась, а вот у коллег с координацией все в порядке. Любуемся кобурой на заднице у толстячка.
Главврач таки заставила своих носить оружие – и ничего, судя по всему, привыкли. Забавно, сколько копий было переломано до Беды о праве ношения оружия, сколько споров было. Впрочем, мне всегда казалось, что всем оружие доверять нельзя. В армию, в конце концов, не всех же берут, но наличие оружия может помочь.
Мне фиговый газовый пистоль помог и наглядно показал, что вооруженным людям не хамят. Шли мы по парку несколькими семьями с детенышами, вели степенные разговоры. В частности, одна мамка рассказывала, как у них под окнами квартиры в фирме «Лето» вылезшие в подкоп из вольера сторожевые кавказские овчарки загрызли насмерть сантехника той же фирмы. Живописно так рассказывала, с подробностями, как собачки уже умершего зубами рвали, а он нелепо дергался.
Тут вдалеке такой добрый душевный лай послышался, причем приближался явно… Я занял удобную позицию, приготовился к стрельбе. Бежит как раз кавказец размером с теленка. Естественно, без удил и седла и с явным интересом показать нашей кумпании, кто в лиси пан…
Ну, я и бахнул по нему. Эффект был потрясный! Впервые видел, как передняя половина пса уже бежит назад, а задняя все еще вперед.
Несколько позже прибежали хозяева и – маслом по сердцу – вместо привычного: «На себя намордник надень, собака поумнее тебя, козел, я те щас покажу!» вели себя нежно и трепетно, косясь на пистоль. Еще и приятель мой подбавил огоньку, заявив, чтоб они не волновались, коль собака убежала, то не сразу сдохнет, может, они ее и вылечат…

Водолазы, по-моему, тоже с облегчением переводят дух, глядя вслед незадачливому Леньке. Сейчас они явно собираются куда-то двинуть из больницы, и вид у них деловой, особенно у Фильки.
– У нас два часа – потом отплываем. Ты здесь остаешься? – спрашивает Филипп.
– Ага.
– Тогда ладно, мы за тобой заедем. А то поехали с нами? – Филя подмигивает заговорщицки.
– И что будет?
– В порядок себя приведем. И тебя заодно. Винца выпьем, позавтракаем.
– Не, спасибо, конечно, но мне тут пару пациентов еще проведать надо.
– Смотри сам, только ваш этот молодой и ранний не очень-то захочет слушать, что «старшой» посоветует. Только обидится.
– Я понял, – киваю в ответ.
– Тогда ладно – два часа!
Странно, только сейчас заметил, что у самого младшего водолаза свежая перевязка – на все предплечье. Уверен стопроцентно: когда отплывали из лагеря, у него все в порядке было.
– Эй, ихтиандры, откуда перевязка-то? – останавливаю я их.
– Порезался о какую-то дрянь, когда дно ощупывали. Хлама там всякого… А что? – недоумевающе отвечает раненый.
– А кто перевязывал?
– Надюшка. Да в чем дело-то?
– Может, скобки наложить или швы?
– Не, фигня. Просто царапина глубокая. Я ж говорю: там, как и везде, всякого на дне хлама – и стекла, и железяки. Филимонидес даже жмура нашел – пришлось в сторону оттаскивать, чтоб не мешал.
– Что, утопленник? Серьезно? – передергивает меня.
– Слушай, йятр, жмуров сейчас везде полно. Чего напрягся-то? – удивляется Филя.
– Ну страшно же! Там не видно ни хрена.
– Э, мертвые не кусаются! То есть наши, подводные, мертвые не кусаются. Это ваши, наземные, совсем от рук отбились.
– А как поняли, что это не Ленька?
– Бре, это просто. Подняли, посмотрели – наш в касках был, а эта без половины головы. Упокоенная, наверно, – невозмутимо объясняют мне очевидное.
– Фигасе!
– Ладно, харе болтать. Времени и так мало. Все – мы за тобой заедем! – заканчивает разговор Филька.
Парни выкатываются на улицу, хлопают двери. В холл врывается холодный воздух. С минуту смотрю им вслед: на вид меланхоличные вроде ребята. Так и не подумаешь, на что способны. Ну они-то в этом деле героями выступили, не отнимешь. Тут нам повезло, что они рядом оказались. Мне кажется, я бы сдох от страха, вытащив из мутной воды раскромсанную покойницу, а они спокойно заценили: «Не, не то» – и всех дел.

Поднявшись наверх, застаю неожиданную картину – медики и пациенты сидят в зале, а наш вчерашний знакомец-майор явно читает лекцию. Сидя, что характерно. На столе лежат различные пистолеты и автоматы. Майор тоном лектора выговаривает прописные истины, которые, однако, явно внове большей части народа в зале:
– Еще раз про меры безопасности. Я уже много про это рассказывал, но сейчас кое-что акцентирую. Да, незаряженное оружие не стреляет никогда. Это такое оружие, которое ты только что лично (сознательно, а не формально!) проверил на незаряженность и с тех пор не выпускал из рук. Все остальное потенциально заряжено. Враг незаметно сунул патрон, пока ты секунд на десять отвернулся. Враг залез в твой личный опечатанный сейф и дослал патрон. И никаких смехиечков. Теперь, почему нельзя направлять на людей даже гарантированно незаряженное оружие. Потому что это скотство. Ты знаешь, а он-то не знает. Он не проверял лично и не уверен. Если нужны постановочные действия, оружие проверяется на незаряженность совместно и с этого момента не исчезает из поля зрения кого-либо из участников ни на миг. Это понятно?
Судя по кивкам в зале – понятно.
Меня кто-то дергает за рукав, осторожно, но настойчиво. Оказывается, та самая молодая медсестричка.
– Вас просил подойти ваш командир. Пойдемте, провожу.
Николаич, как образцово-показательный больной образцово-показательно лежит под капельницей и читает книжонку в мягкой обложке. Увидев меня, откладывает ее на тумбочку. Странно он выглядит – один в палате. Правда, палата очень маленькая.
Здороваемся.
– О, видите – респект оказали. Всех ходячих погнали на лекцию к майору, а мне разрешили полежать. Как там лекция?
– Ну. Вроде дельно читается. Толковые вещи говорит этот танкист.
– Рассказывайте, что нового, как тут оказались…
Но рассказать толком не успеваю ничего. За дверью раздается приближающийся шум, и среди гвалта я отчетливо слышу выкрикнутое характерным голосом:
– Вы жалки!
Нет, я точно убью этого чертового курсанта, сколько ж можно-то, в самом деле, клоунадой заниматься. Ничему дурак набитый не научился!

Виктор проснулся ни свет ни заря. Полежал. Обдумал еще операцию. Автомастерская, которую он решил сегодня посетить, лежала на второстепенной дороге, да еще и не на самой дороге, а на ответвлении от нее. Вроде бы там были остатки деревни. Во всяком случае, еще дома три-четыре вроде б были. И сараи.
Еще там воняло. Так воняло под Новгородом, где щедрые городские власти выдали землю под садоводства аккурат рядом с громадным свиноводческим комплексом. Значит, рядом с автомастерской свинарник. Будут ли там живые свинки или уже дохлые, тоже интересно.
Тихо одевшись, Виктор сходил к газгену. Посмотрел, какие детальки нужны, померил все, что нужно, накидал на бумажке размеры. Вроде б не так все сложно. Нет, точно, все можно восстановить. Он справится.
Виктор ухмыльнулся. Электрогенератор на дровах – это лихо.
Заправил машину по пробку. Канистры сложил сзади – мало ли, вдруг удастся разжиться бензином. Не лишним будет. Проверил все, что было в машине, включая огнетушитель и аптечку. Посмотрел в небо и увидел, что из трубы занятого ими дома валит дымок. Ирка завтрак готовит.
Жена была молчалива, завтрак соорудила плотный. Попили кофе, поели.
Прихватив тяжелую тушку ДП и запасные диски, Виктор вышел из дома, почувствовав с досадой, что жаль уходить из уютного тепла.
Недолго пожили, а уже своим домом почувствовал. И такой желанный и дорогой совсем недавно бункер в лесу, заботливо построенный для выживания при катастрофах, показался теперь темной медвежьей берлогой. Но в этом своем ощущении Виктор не признался бы даже под пыткой. Подумав об этом, он невесело ухмыльнулся, почувствовав фальшь своей мысли – положим, под пыткой, наверное бы признался, да только где взять такого дурака, который стал бы пытать по такому пустяковому вопросу.
– Вить, ты только не сердись, – повернулась к нему Ирка, – но ведь верно же, что тут жить лучше. Ты даже сегодня не стонал и не храпел.
О, а вот и сыскался пытатель. Точнее, пытательница, да это все пустяки.
– Ладно, – снизошел Витя, – раз тебе тут нравится, то поживем здесь.
– Спасиба, милый! – Ирка звонко чмокнула мужа в щеку.
Скоро и поехали. Ирка еще загрузила торбу с едой и термосом. Взяла в руки короткую помповушку, к радости Витьки, проверила оружие и устроилась на своем переднем сиденье.
Витя попинал колеса, хотя еще совсем недавно проверил их с манометром, выдохнул воздух из легких и сел за руль.
УАЗ заурчал и попер на встречу с автомастерской. Виктор прикинул, как ему лучше подобраться, рассчитал по расстоянию, подумал о точке, с которой осмотрит деревушку. Глянул на свою супругу. Ирка сидела напряженно и внимательно шарила глазами по всему, что могла оглядеть.
Убивать курсанта не получается – мимо меня на каталке проезжает тот самый Фетюк, которого так точно и удачно передразнивал Ленька. Ну все, пропал калабуховский дом. Раз это существо здесь, значит, тут тоже сейчас начнутся глад, мор и все казни египетские. Нет, конечно, кто как, а я уверен: несчастливость – это такое же заразное явление, как грипп. Разумеется, Фетюк и тут скандалит. Пользуюсь тем, что на меня оглядывается один из сопровождающих каталку медиков, и жестом зову его к себе.
Каталка едет дальше, увлекаемая смутно знакомыми тетками – вроде видел я их в самом начале, чуть ли не в первый же день Беды, стояли тут с автоматами в холле. Мужик подходит ко мне. Здоровенный. Повыше меня, физиономия добродушная и странный шрам крестом на щеке. Почему-то вспоминаются виденные на картинках позапрошлого века немецкие бурши после своих дурацких дуэлей. Традиция была у немецких студентов в конце XIX века дикая для всех других европейцев – вызывать друг друга на дуэли, которые проходили более чем странно: дуэлянты, вооруженные недосаблями шлегерами и закутанные в своеобразные кожаные доспехи (фартук, шарф, перевязь правой руки и перчатка), надев очки из металлической сетки, сосредоточенно долбали друг друга по голове и лицу, стоя практически неподвижно. Собственно, все это было для приобретения кучи шрамов – германские девушки, и без того любившие студентов, от скартированных буршей просто таяли. Француженки, наоборот, не понимали, что в изрубленной морде красивого.
– Коллега? – спрашивает меня этот бурш.
– Я хотел предупредить об этом пациенте, довелось с ним уже общаться…
– И что вы хотите сказать?
– Он очень хорошо пускает пыль в глаза. Создает себе дутый авторитет, когда же дело доходит до дела, все кончается сварой, руганью и дракой. Не совсем понятно, но он очень тонко ориентирован в нюансах гомосексуальных отношений, богатая лексика именно в этом плане.
– В наших армейских кругах обещание… э-э-э… гомосексуально употребить нерадивого подчиненного тоже широко распространено, – ухмыляется коллега.
– Ну это так, но там нет акцентировки на гомосексуальные тонкости. Шаблон, дурное знание предмета…
– Я вас понял. Спасибо, но мне такие уже попадались. Собственно, картина довольно понятна – это человек, страдающий психопатией возбудимого круга. Правда, возможен вариант – не психопатия, а психопатизация, то есть не врожденная аномалия, а приобретенная, например после травмы головы. Отсюда и злобность совершенно не по делу, выпирание собственной персоны, влезание везде и всюду, в том числе туда, где его послали «на хутор бабочек ловить», а он все является и пытается торжествовать. Плюс интерес к «гомосятине» в беседе, но не на деле. Это так он понимает свою крутизну. Вроде как в «Полицейской академии»: «Настанет день, Махони, когда я буду держать твою розовую задницу в руках…» А персонаж совсем не гомо – вполне гетеро, но именно так он должен ощущать себя крутым. Именно это, а не другое говоря.
– Солоно вам с ним придется! – сочувствую я.
– Психопат вполне понимает, что нарывается, и готов свернуть наезд, но, почувствовав слабину в противодействии, распоясывается, – явно со знанием дела поясняет здоровяк. – Если же он знает, что получит отпор, и получает, то успокаивается и переходит к нормальному уровню общения. Особенно благотворно работает метод «по рогам». Неплох старый метод с сульфозином, но в полевых условиях малоприменим. С таким сложнее всего его домашним. В общении с близкими людьми может сорваться без повода и мелочь превратить в нечто заоблачное – на определенное настроение. В другое время нормален, и жена может точно определять, когда следует молча подать шляпу, выпроводить его на работу и лучше не начинать беседу с ним. Иногда это четко сочетается с определенной погодой, иногда зависит от движения мочи в организме и заранее не определяется. Нахамив жене без повода, способен извиниться и пообещать, что больше так не будет. Совершенно искренне, но сорвется снова – это выше его. Таких людей называют «люди с коротким фитилем».
– О, очень грамотное описание! А фитилек-то, того, прикрутить надо, коптит!
– Да ничего особенного, достаточно характерное явление, прикрутим. Вы тот самый врач из охотничьей команды? – спрашивает он меня.
– Ага, – отвечаю ему и представляюсь.
– Очень приятно. А я Глеб Валерьевич.
Жмем друг другу лапы. У него очень мягкая кожа, нежная и бархатистая, но рукопожатие крепкое – силен, видно. И, наверное, неплохо владеет перкуссией и пальпацией – не зря же о лапах заботится. Правда, у учившегося на нашем курсе карточного шулера тоже были такие же мягкие лапки. Когда нужна повышенная чувствительность пальцев, высококлассные специалисты таких разных профессий, как врач и шулер, оказываются в одном ряду.
– Да, к слову, прозвище у меня – Бурш. Только вот шрам к мензуре никакого отношения не имеет. Но пиво люблю. Хотя сейчас большинство производителей совсем опаскудились, валят крупу вместо солода, сволочи. Продукт портят… – поясняет врач.
– Э-э-э-э, мензура, что-то знакомое, но не вспомню… – ковыряюсь я в своей памяти.
– Стиль фехтования на немецких студенческих дуэлях, – усмехается собеседник.
– А, точно, вспомнил! С этим пациентом что стряслось?
– Ожог бедра второй-третьей степени. Процентов шесть-семь.
– Это как ему так повезло? – удивляюсь я ожогу в снежную пору.
– У печки чугунной уснул. Привалился и почувствовал поздно, что поджарился. Но это ладно, справимся, хуже, что он по своей упертости еще смазал все подсолнечным маслом и пузыри проколол. Мне объяснил, что я не в теме, – уточняет Бурш.
– Это для него характерно.
– Коллега, к вашей команде будет, видимо, просьба скоро: посодействуйте – зачистку госпиталя так и не проводили, а там очень много оборудования и инструментария, – переводит разговор на более важное коллега.
– А свои силы? – удивляюсь я.
– Чудом избежали крупной аварии. Там у нас баллоны с кислородом. Мы вовремя успели остановить пальбу. И такой момент: после зачистки обычными матрозами и офицерами от оборудования, оказывается, остаются только дырявые ящики с бренчащими внутри обломками. Потому чуток поработали на первом этаже и поняли, что это как лечение фимоза проводить газонокосилкой. К сожалению, там и морфы оказались. Потому сейчас вашего командира будут лечить с максимальным респектом, а потом, видимо, попросят о взаимной услуге.
– Нам тогда проводники понадобятся.
– К вашим услугам. Всего из госпиталя девять человек спасли, так что есть кому помочь, двое – врачи, я в том числе. Сейчас по плану госпиталя работаем, чтоб было ясно, где можно лупить безоглядно очередями, а где поостеречься и лучше холодным оружием. Аккуратно…
– Вас спасли из госпиталя? – удивляюсь я.
– Да. Через пару дней после вашего рейда.
Появившаяся вблизи санитарная тетка бурчит:
– Глеб Валерьевич! Пациент ждет!
– И как этот пациент себя ведет?
– Как хам трамвайный. Глеб Валерьевич, Нинка сейчас ему точно биксой по башке треснет, сил уже нету!
– А он, бес окаянный, искушая преосвященного чистоту, смердел мерзко, – непонятно заявляет врач и, хитро подмигнув мне, отправляется утихомиривать недожаренного Фетюка.

Виктор вдруг чертыхнулся и резко тормознул. Ирка тревожно глянула на него и поудобнее перехватила ружье:
– Что, Вить?
Витя хмуро вылез из теплой кабины и пошел куда-то назад. Ирка подождала немного и, вздохнув, выскочила следом. Своего мужа она знала как облупленного, видела, что он встревожился всерьез и как-то безнадежно, нехорошо встревожился. А такое с ним редко бывало.
Его кислая физиономия и уставившийся в колею взгляд только подтвердил опасения. Спрашивать Ирка не стала – сам скажет.
– Следы! – буркнул Витя, ткнув рукой в перчатке туда, откуда они приехали.
– И что?
– Да то. Свежих следов шин много в лесу?
– Да кто смотреть-то будет? Зайцы-лисы?
– Дура ты, Ириха. Любой, кто увидит, легко определит, откуда ехали. И может сам или дойти, или доехать. А там у нас база. Понимаэшь?
– Да мало ли кто ехал!
– Это раньше. А сейчас просто так не катаются. Видно же, что джип, что один, да еще и негруженый. И кто тут такой беззаботный ездит? А вот они мы, два лапчатых гуся!
– Вить, тут никого ж быть не может, только мы – два идиота.
– Лыжников забыла? Которые покойную бабку Арину нашли? Сейчас кто поумнее из городов рванули. Как раз куда поглуше. А до нас – всего ничего.
– Витя, да ведь девяносто километров! – воскликнула Ирка.
– И что? На лыжах с перекуром да ночевкой – не фиг делать. Меня уже обносили, спасибо большое, помню прекрасно, – помрачнел от воспоминаний Витя.

Настроение у Виктора испортилось. Привязанные к УАЗу срубленные елки не дали никакого эффекта. Самокритично глянув на получившееся, Виктор помрачнел еще больше. Вместо следа просто проехавшего УАЗа получился след проехавшегося УАЗа, который с какой-то хитрой целью волок за собой пучок елок. Встретив в лесу такое, сам Виктор из принципа бы разведал, что это за игры. И он не считал идиотами других лесных людей, которые обычно думали четко, внятно и без всякого ненужного расползания мыслью по деревьям. Раз кто-то что-то прячет, значит, скорее всего, это что-то вкусное и нужное. И дальше детская сказочка про визит голодного медведя на склад запасливого бурундучка…
И ведь ничего в голову не приходит. Разве что крутится в голове, как заяц-русак следы путает. Мастер, ничего не скажешь. На пути от кормежки к своей лежке он делает петли, пересекая свой след, «вздвойки», проходя по своему старому следу двадцать – тридцать метров в обратном направлении, и «сметки» – большие скачки в сторону. Но на джипе в сторону не прыгнешь, а на петлях – горючее-то не казенное. Получится, что на каждую поездку, считай, втрое больше придется топлива жечь. А это никак не радует. Топлива-то не цистерна. Да и УАЗ жратиньки любит, особенно по снегу и бездорожью. Впрочем, тупо стоять и таращиться в четко промятые колесами следы тоже неумно.
Решив, что все же стоит покрутиться по лесу, а не переть как по нитке, Виктор взял сильно в сторону и через несколько километров расстроился еще больше. Сквозь редколесье на опушке четко виднелись какие-то яркие пятна, и не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понять: там впереди за деревьями минимум от трех до пяти легковых машин. Вон ярко-красная. Синяя рядом. Между ними не то сугроб, не то приземистая серая. И сразу две черные. Влип, черт все это дери. А все эта зараза Ирка с ее газгеном. Оглянувшись на подругу, Витя остыл. Она сидела, собравшись в комок, словно большая кошка, зло сощурив глаза и держа наготове свою помповушку. И правой рукой держалась за дверцу, готовая выскочить из машины по первому знаку.
Утихомирив себя тем, что глупо искать виноватых, особенно когда виноват только сам, и уж если встретились, то встретились, Виктор выпрыгнул из машины, прихватив с собой ключи, выдернул ручной пулемет с заднего сиденья и, почувствовав себя гораздо увереннее с мощным боевым железом в руках, пошел к опушке. Не расслышать шум УАЗа тихим утром мог только глухой, надеяться же на то, что тут оказалось отделение общества глухонемых в полном составе, было глупо. Махнув Ирке, чтоб шла уступом, Виктор, не особо скрываясь, вышел на полянку и встал столбом. Выскочившая следом за ним Ирка тоже остановилась, открыв рот.
На просторной полянке стояло несколько легковушек. На притоптанном, густо заляпанном кровищей насте валялись какие-то вещички, бумажонки. Обертки, пустые бутылки, еще какой-то мусор. Пустые консервные банки. Следы кострищ с рогульками. Машины стояли расхристанными, видно было, что их разграбили полностью – даже сиденья выдраны, пустые багажники, открытые горловины бензобаков… И ни единого человека рядом. Ни живого, ни мертвого, что особенно удивило. Крови было налито слишком много, должны были быть зомби, не выживают с такой кровопотерей.
Отдав Ирке ДП и пристроив ее более-менее удачно, Виктор с помповушкой в руках быстро пробежался вокруг, порыскал по полянке, дал небольшой круг по лесу. Так, костры жгли – три штуки. Несколько дней. Варили еду. Отпечатки на снегу не то чайника, не то кастрюли. Ага, здесь стояли палатки. И тут тоже. И здесь не меньше двух штук. Люди ставили неопытные – нет подстилки из хвои. Или, может быть, просто упакованные? Да нет, машинки весьма средненькие, не из навороченных. Еще две палатки с краю. Консервы, судя по банкам, чушь какая-то – рыбные из тунца и тушенка из никудышных, где одна соя с жижей. Резаные шампиньоны. Кукуруза сладкая и томаты маринованные. Нет, все-таки люди неопытные. Так, что тут? Ага, следы в сторону от опушки. Размашистые не то шаги, не то прыжки. Отпечатки только носков обуви, без каблука, значит, рванул кто-то стремглав, на цыпочках. И кровища в конце следа. Вроде как волосы и комочки мозга в сгустевшей кровище? Да, точно, они самые. Волосы короткие, сантиметра два, не больше, русые. И обратный след – за ноги тащили на опушку. А кто тащил? Хорошие следы, прочно как оттиснутые. То ли бабы, то ли мужики невысокие – размер сапог-то максимум на рост сто шестьдесят – сто семьдесят сантиметров. А обувка хорошая, по подошве судя. Не из дешевых. Еще следы от опушки, но тут, видно, повалили и боролись. И крови нет. След-то точно женский. От каблуков остались длинные четкие, прорытые до земли борозды. А вот детские следы, но опять же кровь. И полосатая маленькая варежка чуть в сторонке.
Осмотрел машины. Пулевых пробоин нет, а вот картечные есть. Охотничье оружие тут применяли. Сколько стволов – не понять. Гильз ни одной нет. Получается, одни нищеброды сюда прикатили и разбили лагерь, а потом приехали другие нищеброды, по их следу скорее всего… И что? Черт его знает, что…
Есть о чем задуматься…

М-да. Сколько отличных людей погибло, а Фетюк живой. И в Кронштадте уже. Впрочем, его, судя по бронику, отсюда и послали в концлагерь с писарями. И если выживет дальше, будет распинаться о том, какие вокруг были идиоты и как он всех учил и спасал. Еще и ранение получил в ходе выполнения задания. Очередной ветеран колчаковских фронтов.
У меня такой же боец был в отделении, что ни поручи – все завалит с треском, с каким иной кто и нарочно бы провалить не смог, даже за большие деньги. Вот выставили его на перекресток на крупных маневрах, а он там так уснул, что проверяющий из штаба корпуса сначала забрал у него автомат, а на обратном пути – и рацию. Но апломба было море. На всех смотрел как на червей. Потом автобус разбил прямо в парке. Снял его с передачи, когда агрегат стоял на эстакаде. Тормоза ручного, ессно, не было. Зачем снял – объяснить не мог. Сам даже не водитель был. Ну точно Фетюк! И главное – апломб!
Был такой же знаток всего на свете в соседней группе. Уже в мединституте. Очень заносчивый. Если его кто спрашивал о чем-нибудь, то он делал великое одолжение, снисходя до ответа, отвечая важно и мудрено. Меня как раз должны были спросить по биохимии, причем надо было разобрать весьма сложную реакцию, в результате которой организм человека производил заветные молекулы АТФ. Вот я знатока и попросил помочь. Он долго величался, в итоге сообщил, что в результате сложной реакции получится восемь молекул АТФ. Ну меня и вызвали. Я такой весь из себя гордо выхожу, поизображал мордой лица задумчивость, дескать, в уме посчитал, ага… Говорю:
– Восемь молекул АТФ.
Дальше было пятнадцать минут позора, гоняла меня преподавательница как вшивого по бане. Молекул в результате оказалось тридцать девять! Даже не четно и не кратно!
Подхожу к знатоку после занятия, спрашиваю:
– Илюша, а сколько в магазине автомата Калашникова патронов помещается?
Он опять щеки надувать, но я его таки заставил дать ответ. Оказалось – двадцать четыре патрона, ага. Прояснил я для себя уровень знаний этого всезнающего «эрудита»…

Возвращаюсь в палату к Николаичу.
Коротенько рассказываю ситуацию. Намекаю на будущее задание. «Старшой» хмыкает. Видно, что уже в курсе.
Поясняет, что ровно та же песня и на заводе. Вот наши малокалиберные патроны и пригодились. С госпиталем еще хуже – там всерьез говорят о необходимости рукопашной драки с морфом. Ну нельзя там стрелять, все насмарку пойдет, а здание и оборудование – необходимы. В общем, думать надо. Врукопашную на морфа – это отдельный праздник. Мне, к слову, тож милое заданьице припасли.
Удивляюсь.
Николаич хмуро поясняет: «Архив вивисектора» – кучу видеокассет нашли при досмотре его апартаментов. На месте посмотреть невозможно, по словам уцелевшей девчонки – той, эскортной, – Маста свои развлечения снимал. Если в куче кассет только садирование малолеток, то такое, в общем, никому не нужно. Но если он снимал не только садосекс, а еще и свои эксперименты, то тогда его записи имеют серьезную цену.
И вполне секретны, что характерно. Потому надо привлечь для просмотра того, кто не рехнется. В запой не уйдет, не начнет мебель крушить, а посмотрит на предмет отделения морфов от девчонок. И при этом сам не начнет таких экспериментов и не расскажет кому не нужно. Вот моя кандидатура и всплыла.
Честно признаться, смотреть детский вариант чеченских трофейных записей не соблазнительно. Пытаюсь спихнуть с себя на братца или на особистов, но, судя по всему, вопрос решен. Братец сейчас в лагере на полпути к сумасшествию, особистам работы и без этого видео полны руки, там сейчас много чего интересного выясняется – даже подкрепление туда посылают: из всех, кто к правоохране хоть как причастен. Потому вот скоро мне вручат мешок с видео.
Ну, родина сказала надо – куды ж денешься.
Мне страшно не хочется этим заниматься. Однако приказ есть приказ, против приказа не попрешь. И испольнять его надо по возможности точно, это нам за прошедшее время много раз поясняли на примерах. Артмузейский как раз перед тем, как мы сюда прибыли, аккурат такую историю рассказывал: именно про то, что приказы надо выполнять правильно. Иначе получится некрасиво. На Ленфронте в определенных кругах было известно диверсионное подразделение, которое штабники с иронией называли «конными лыжниками». Командовал им весьма колоритный майор, настоящий, даже чуточку карикатурный – щирый хохол, разумеется, с усищами «як у Тараса Бульбы», с трубочкой-люлькой, в папахе и в расшитых валенках, что особенно бесило ревнителей устава. Бывший кавалерист командовал отрядом лыжной разведки. И, как на грех, отлично командовал – потери незначительные, а задания выполнялись с блеском. Вот ему и поручили добыть языка, а лучше двух, из прибывшей свежей эсэсовской части, занявшейся карательными делами в германском ближнем тылу. Часть эта была из каких-то нидерландских добровольцев, и майор по получении задачи почему-то оскорбился. Ему не понравилось, что его отправили добывать «чи хламанцив, чи халанцив». Что-то в этом показалось ему неуважительным.
Линию фронта его головорезы прошли без сучка без задоринки, вышли к деревне, где расквартировались каратели… Дальше начались сюрпризы. Оказалось, что эти не то фламандцы, не то голландцы жителей из домов выгнали, расположились там сами, спят как на курорте – в нижнем белье, а такими пустяками, как часовые или там патрули, не заморачиваются вовсе. Приходи, кума, любоваться.
Кума и пришла. После первых же гранат из изб вылетели перепуганные арийцы, как и говорили местные жители – в одном белье и без оружия. Дальше была маленькая Варфоломеевская ночь, сопротивления бравые эсэсманы не оказали почти никакого, и вырезали их быстро. Настолько быстро, что, когда майор озаботился взятием пленных, оказалось, что в живых ни одного уже нету. Ну так вышло. Куркуль-майор привел обратно немалый обоз, вывезя опять же через линию фронта добытые богатые трофеи. Однако все эти шмотки-ружья не вызвали никакой ажиатации у командования. Как ни упирал майор на то, что все прошло удачно, его тут же срезали скучным вопросом: тебя послали, чтоб ты пленных взял? Где пленные?
Не зря не хотел козак ехать к «чи хламанцям, чи халанцям». Вместо благодарности получил головомойку и остался без вполне заслуженного ордена. Пленные эти были нужны для какого-то серьезного дела политического толка, а шмотки в этом не помогали…

А в палату совершенно неожиданно заявляется Дима-опер. Даже с презентом для больного – несколько пакетов с кефиром. Гордо отмечает, что кефир не просроченный. Значит, где-то ухитрились производственный цикл удержать. Радует. Тем более кефир – штука сложная в изготовлении и действительно полезная. Физиономия у Димы обветрилась, погрубела, кабинетная бледность исчезла, и даже глаза как-то по-другому смотрят. Бравый такой.
Спрашиваю: с чего бы это? Оказывается, радуется тому, что наконец свалил с плеч груз писанины, которую в МВД словно специально какой враг придумывал и придумывал.
– Зверствуете небось?
Дима хмыкает. И рассказывает о том, что вот, например, во Франции, культурнейшем центре Европы, были очень любопытные традиции до начала Первой мировой войны: водить по улице арестованных в наручниках считалось не комильфо. А арестовывать приходилось, и частенько. Поэтому полицейские придумали милый способ. Брался рыболовный крючок на леске, подцеплялся за кожу мошонки арестанта, леска продевалась через одежду и держалась полицейским в руке. Полицейский и арестованный мирно шли к участку, не оскверняя тонкие чувства парижан… А перед началом войны и вообще без суда расстреляли несколько сотен особо опасных, после чего не особо опасные валом повалили в армию, чтоб до них руки правосудия не дошли.
Я вообще-то за последние годы убедился в том, что европейцы еще те штукари, но вот чтоб так, запросто…
– Расстрел сотен парижских уголовников в фортах в тысяча девятьсот четырнадцатом году граф Игнатьев подтверждал. Он как раз в Париже был военным атташе, – опровергает мои сомнения Дима.
В свою очередь излагаю все, что было с нами за время отсутствия Николаича. Прошу присмотреть за Ленькой. Слушают внимательно, только хмыкают и переглядываются.
– Получается так: не зря я говорил, что малокалиберное оружие еще как запонадобится! – усмехается Николаич, когда речь заходит о чистке цехов с оборудованием.
– Неправда, это я первым сказал «э-э-э-э», – посмеивается Дима-опер.
Ну да, в общем-то тир по его наводке нашли.
– А курсантера этого надо вашего «Найденыша» отправить мыть, – предлагает опер.
– Поздно, – отвечает Николаич.
– Что так? Не отмыть, что ли, уже ваш бронетранспортер?
– Нет, его уже женщины вымыли. Насколько знаю – весьма удачно вышло. Почти не пахнет. Кто-то нашел грузовик с просроченной кока-колой, вот ее и применили. Такое шоу вышло. А то эти балованные дети задолбали уже своими просьбами. Вот им и показали, что кока-кола – это хорошее моющее средство, вроде мыла и стирального порошка.
– Ну а как же всякие вонючие машины с трупами? – одинаково удивляемся мы с Димой.
– Получается так, что разная техника, – наставительно подняв вверх указательный палец, вразумляет нас Николаич, – а может, женщины усерднее оказались.
– Меня вот больше интересует, что за морф в Рамбове, на которого нас послали.
Что интересно, меня и впрямь это волнует больше, чем промытый «Найденыш». Помыли бронетранспортер от кровищи и рваных ошметьев – и ладно. То, что люди с автоматами не справились с морфом, это уже посерьезнее, на мой взгляд, дурного запаха.
Николаич вздыхает, косится на Диму.
– Да бросьте, «старшой». Ему туда все равно ехать, лучше рассказать тут.
– А я уверен, что это не один морф, – ворчит Николаич.
– Не буду спорить. Но по описаниям вроде и один может быть.
– Получается так, что не может. Просто люди там хронометрию не ведут, вот что плохо. Отсюда и легенды о сверхбыстром. А он ни черта не сверхбыстрый. Просто они совместно действуют.
– Я, честно признаться, не пойму о чем это вы, – вмешиваюсь я в непонятный разговор.
Николаич опять вздыхает:
– В Ораниенбауме выжившие собрались в одном районе – у пирсов. Там воинские части, режимный завод, корабли, с Кронштадтом связь. Даже паром наладили. Там, правда, та еще катавасия получилась, но сейчас он уже в порядке. Так вот, пропадают люди. Уже восемь человек. Причем непонятно как пропадают. Сначала пара детей – ну те шелапутные были, особо никто и не подумал. Решили, что сами виноваты. Потом девчонка-подросток. Та уже была поумнее. Люди насторожились. Потом часовой. Прямо с поста сняли. Да и за последние дни еще четверо. Не лопухи и вооруженные.
– Прямо как в вестернах с индейцами.
– Во-во. Причем вроде как морфа-то видят. Но видят с одной стороны, а люди пропадают с другой. Ну и сейчас там все на нервах, понимаете ли. А работать надо, и работы много. Публика там собралась сбродная, но не так чтоб бестолковая. И караулы выставляют, и патрули, и секреты. Вот из секретов двоих последних и вытащили, к слову.
В дверь палаты деликатно стучат, и заявляется, отдуваясь, майор-танкист.
– Не возражаешь, Николаич? Не помешаю?
– Да нет, о чем речь, располагайся.
Ковыляющий майор располагается, отчего в тесной палате места становится совсем мало. Подозреваю, что тут было какое-то подсобное помещение, ну да в остальных палатах люди как селедки в бочке. Однако вроде терпят. А больничка уже себе здорово очков набрала – конкурентов у нее нет. Центр цивилизации, короче. К слову, слышал, что еще и кинотеатр работает – в виде поощрения для особо отличившихся, ну и детей водят…
– Как лекция прошла? – спрашивает Дима майора-танкиста.
– Да ничего вроде бы. Публика уж больно сырая. Раньше после НВП десятиклассницы толковее были. А вы о чем говорили?
– Да вот, женщины в крепости героически отмыли бронетранспортер наш. Да я тебе говорил – воняло там несусветно, – поясняет Николаич.
– Ну, – подтверждаю я, – а ведь все знают, что машину, в которой трупы завоняли, хрен отмоешь.
– Хм, военная техника специально так делается, что если экипаж погиб – выгребли его, кровь смыли, дыру залатали – и давай следующих на замену сажай. Это ж не легковушки, всяких полостей внутренних, пустотелых ребер жесткости и прочих фигулек с дырочками, чтоб корпус облегчить, там нету. Это одно из требований – упрощенная чистка экипажем своей бронетехники. От предыдущего экипажа. – Майор потирает распухшие заметно коленки.
– Надо же. Все просто, – вертит головой Дима.
– Ну не очень. Хотя во всяких ветеранских воспоминаниях намеки на такое были, только я сейчас их понял, – признаюсь и я.
– Ты чего такой смурной? – осведомляется Николаич у майора.
– Да ругался только что. Тут киндеров на патриотический военный фильм водили, ага. А я считаю, что такой фильм либо совсем малым детям казать, либо уже шибко взрослым. Потому как не фильм, а мозгозасирание.
– Что, опять какое-нибудь гамно вроде «Сволочей»?
– Нет. «Мы из будующева» называется. Я его глянул – ну недалеко от «Сволочей». Разумеется, высказал свое мнение. А мне в ответ – да вы что, очень хороший военно-патриотический фильм. Даже Гоблин уж на что суров, а и то рекомендовал. Мне-то какое дело до гламурного пендрилы-кинокритика? Свои глаза есть! – злится танкист.
– Ващета Гоблин не гламурный. Бывший мент, бывший опер, нормальное такое быдло, как мы тут все, я его читал – правильные вещи пишет… – деликатно замечает Дима.
– Так тогда зачем хвалил? Вранье-то в фильме – по основному мажет. Основное – войну наши выиграли потому, что воевали серьезно, с умом. Немцы тоже воевали серьезно. А всех их в этом фильме придурками выставили. Мракобесие! – злится майор.
– Ну вроде не совсем придурками-то. Коп там чудовищный бред, это есть… – начинаю я.
– Вы не увидели, в чем наши – да и немцы – выставлены придурками? Во всем, что касается боевых действий. Хоть о разведке сказать. На фронте разведка постоянно работает над тем, чтоб получить любую информацию о противнике. Любую! Потому что это жизненно важно. В кино – все ровно наоборот. Вот заявляются на передовую четверо голых, пухлых, упитанных парней. И им с ходу и оружие, и обмундирование, и без проверки вообще. Да на деревенской свадьбе, где всех прохожих к столу приглашают, и то к таким сомнительным голым гостям отнеслись бы куда серьезнее… – зло говорит майор-кинокритик.
Я представляю деревенскую свадьбу, на которую припрутся четверо голых обалдуев, и мне становится весело.
– А тут ни наших, ни немцев такой источник информации НЕ ПАРИТ ВОВСЕ! Это не выставление придурками? Толстые – на голодном Ленинградском фронте, мычащие, будто они из будущего… И никого это не интересует. Все четыре солдата бредят одинаково. Ага, как же! Вы бред видали в жизни? Это работа своего мозга, поэтому четверо бредят категорически по-разному. Вот сценарий – бред. Это да. И халтура. Ровно такая же пежня, как то, что всех бывших в плену и окружении сажали на двадцать пять лет на Колыму. Не сажали. Но проверяли – всех. Потому что война, и диверсантов заслать – обязанность противника. И если противник не лопух, то пошлет. Да еще как пошлет! – Майор переводит дух и продолжает: – Вот нашим надо было клин вбить между немцами и казацким руководством, так спроворили «перевербовку» работавшего на немцев агента. Причем действительно агента, взятого с поличным и на горячем. Так ему светило до расстрела, а тут тупые контрразведчики сотрудничество предлагают. Он, естественно, согласился. Тем более что речь шла о заброске его в немецкий тыл, типа, щуку бросили в реку. Ну проинструктировали. Снарядили, выдали документацию, оружие, то-се. Ну и парашютировали у немцев. Что вы на меня так уставились? Натурально парашют у перевербованного не раскрылся по причине типовой ошибки при укладке. Немцы труп, разумеется, раньше партизан нашли, и партизанам тело отбить натурально не удалось, хотя старались, да. Оказались на трупе тепленьком еще такие документики, что казаков с фронта сняли, разоружили и отправили куда подале в Европу. К сожалению, и у немцев весьма достойные операции были… – Майор потирает коленки. – А такой благости с двойной выдачей оружия пес знает кому не было, эта чушь потрясает незамутненностью. Так могла бы описать все это блондинка – начинающий сценарист. А у матерого это либо халтура, либо маразм. Ну ладно, немца-полковника не интересует Сталинград. Но вот кто ему противостоит тут, на этом участке Ленфронта, – а у нас тут молотилка была очень жесткая, немецких кладбищ полно в Ленобласти, – крайне важная, жизненная для него и его солдат информация. И откуда эти упитанные красноармейцы взялись, это ж явно пополнение с Большой земли. Значит, новая часть. Значит, наступление русских на его участке… А полкану насрать… Вот именно поэтому – халтура.
– «Пипл схавает!» – вспоминает известную формулу качества Дима-опер.
– Почему, интересно, у того же сценариста в другом фильме – «Проверка на дорогах» есть такая деталь: отощавших от голодухи партизан, которые намерены захватить на станции состав с продуктами и потому едут в немецкой форме на эту диверсию, специально подкармливают, чтоб на сытых немцев хоть чутка походили? Потому что старший Герман – хороший режиссер и старался сделать фильм без халтуры. Да и у сценариста еще была не полная свобода ерунду писать… И немцы-минометчики у Германа не по-русски говорили. И пулемет работал именно как положено пулемету: эпичный погром ОДНИМ пулеметчиком на желдорстанции – это блестящий эпизод. Потому получился у Германа отличный фильм. Без халтуры. Вы просто соскучились по кино, в котором мы не козлы позорные. Вот и купились. Надо же – солдат наших на этот раз говном не полили! Ура!
– Ну и как бы вы проверили таких мутных новичков? – интересуюсь я.
– Это как раз просто, – вступает Дима. – Развели бы всех четверых, чтоб они ответы дружков не слыхали, и ну спрашивать простые вещи – кто, откуда, как здесь оказались, какой трамвай рядом ходит, есть ли напротив родного дома пивной ларек, ну и в таком духе. Четверо главгероев – полные бакланы, прокололись бы сразу и моментально. Ну а дальше голубчиков – к более серьезным дознавателям. И понеслось. А что там со Сталинградом? Как дошли до Сталинграда? Как закончилась Любанская операция? А что еще делала 2-я ударная армия? Ах, еще и Синявинская операция? И не одна, а целых шесть? О, а Манштейн тут как оказался с осадной артиллерией в сорок втором году?
– Вот-вот, и я о том же. Ну-ка, кто из современных помнит, что Невский проспект назывался имени Двадцать пятого Октября? Что по нему трамваи ходили? Что десятки улиц была названы тогда по-другому? Что жаргон был другой? Что куча бытовых нюансов этим бакланам по определению неизвестна? Весь город тогда еду на примусах и керосинках готовил, например. И с немцем, что характерно, ровно та же картина. Понимаешь, если четверо не могут сказать, где они вчера были, но зато четко описывают схему метро, которое в Питере построили уже после войны, тут любой задумается. Да еще и с деталями – какой интерьер на станции «Площадь Восстания», а какой – на станции «Гостиный двор»… У них еще и прически непривычные, да татуировочки, да наконец серьги были, да еще, скажем, пломбы в зубах не такие, как в сороковых годах делали… Тут только успевай записывать.
– И кто бы им поверил, что они из будущего? – Я-то согласен с ними, но любопытно, что еще скажут.
– Да нашлись бы люди. Я ж говорю – не дураки воевали. Все очень серьезно было. Особенно в разведке и контрразведке. Так что мнение вашего Гоблина мне побоку. Между прочим, в США одно безголовое сообщество футуристов издало сборник весьма убогой фантастики, и в нарушение правил в выходных данных на книжках напечатали не тот год, что был, а из будущего тысячелетия. Это все еще в двадцатом веке произошло. Так вот читателей этой книги на полном серьезе арестовывали и ФБР, и полиция, и ЦРУ – по сообщениям рядовых граждан, которые засекали, что книжечка-то издана, судя по дате выпуска, в будущем. Потом разобрались и влепили издательству такие штрафные санкции, что больше об этих издателях никто слыхом не слыхал. Чтоб больше таким образом никто не баловался. Так что в случае одного только подозрения, что это гости из будущего, такая проверка будет организована, мама не горюй! Ладно, черт с ним, с кином. Как там на заводе?
Я коротенечко рассказываю о ситуации – ну бедлам и бедлам, все через задницу.
Майор-танкист, однако, опять хмыкает очень ядовито:
– Знаете, могу сравнить рассказы об одной и той же ситуации, как ее наши излагают и как о ровно такой же, скажем, немцы, – говорит он.
– Это вы о чем? – уточняет Дима.
– Вот что пришло в голову. Два варианта одной истории про починку автомобиля. Немецкий вариант: «По причине непредвиденных сложностей ремонт машины затянулся, пришлось посылать на склад за дополнительными запчастями и выделить в помощь дополнительных людей. Благодаря слаженным действиям личного состава ремонт закончен в срок». Русский вариант: «Эти криворукие долбодятлы протянули вола и даже не смогли сразу обнаружить все пустяковые неисправности. Пришлось, высунув язык, мотаться за запчастями, ставить на уши всю роту, отрывать людей от важных дел, все носились как угорелые, дым из задницы, в парке мат-перемат стоял до утра. Кому-то кувалдой по ноге засветили. Еле-еле успели, чудом просто. Ну барда-а-а-а-ак!» Чувствуете разницу? – с подковыркой спрашивает майор.
– Ну с нашей стороны присутствует самоирония, – отвечаю я как умная Маша.
– Ага. А с их стороны – самоуважение, – парирует он.
– Считаете, нам у них в этом поучиться стоит?
– А почему бы и нет? Больно уж мы самоиронизировались, уже так к себе относимся – хоть метлой в угол сметай. И детей потому так воспитываем. Себя не уважаем, дедов не уважаем, страну не уважаем. Потом удивляемся результатам.
– Ну почему уж сразу так, по-всякому воспитывают. – Я стараюсь проявить самоуважение, как только что учили.
– Ага. Есть еще порох в пороховницах. И ягоды в ягодицах. Но как покатило с Отечественной, что в основном в школе училки, так и катит. В итоге у парней женская манера поведения. Папы-то очень сильно не у всех есть, а если есть – так работа, пиво и футбол. А мальчишке надо показывать, как мужчина себя ведет. Вон как Маугли в школе учили. У нас же сюси-масюси. Оне ж еще дети! Потому пивасик и герыч эти дети потребляют, а что толковое – шиш. И ни хрена никто им толкового не предлагает, что характерно. А вот пивасик с герычем – толпа рекламщиков и продавателей всегда рядом. Это ничего, это можно. – Майор переводит дух.
Ну в общем я тут с ним согласен. Дети – они очень устойчивы и специально подготовлены для усвоения важных правил. Это в них природа заложила. И сопли на тему того, что их, бедняжек, надо от всего оберегать, как раз к герычу и ведут.
Касаемо жестокости и детей я до Беды еще думал… Приятель-коллега обеспокоился тем, что его старшая дочка лет в восемь запироманила. С чего совершенно нормальной девчонке понравилось играть с огнем, разводя микрокостерчики в неподходящих местах, неведомо. После пары локальных пожаров дома он ее отвел в ожоговый центр и показал обгоревших детей. И пироманство как рукой сняло. Теперь красивая пятнадцатилетняя девушка с совершенно нормальной психикой. Им я успел отзвониться тогда в первый день, надеюсь, что выжили, – папа у них крут и толков.
Социальная реклама в Англии и Франции стала очень жесткой – без эвфемизмов. Ну показывают там вроде не совсем детей – лет так под восемнадцать, но жестко: не пристегнулся – харя всмятку, мозги на асфальте, отвлекся от дороги – та же участь. И самое смешное – количество смертей в ДТП у них РЕЗКО упало.
Вот и я считаю, что эти сюси-масюси не для детей, это скорее для старых дев преклонного возраста. Дети как раз все секут правильно, функция у них такая природная – учиться и готовиться к жизни.
В прошлом году оказался свидетелем необычного начинания – церковь профинансировала детский лагерь. Ну это-то ладно, хотя в основном церковь деньги берет, а не дает, да и лагерь детский – тож бывает такое.
Но тут достаточно сложных подростков отправили на коп – окончательная проверка местности на предмет сбора останков наших солдат. И после этой зачистки, значится, она идет в дело, костей там нет. Радует такой подход, при Хрущеве запахивали и не заморачивались.
Только вот воспитателями поехали ветераны довольно гремучего подразделения. Оказывается, их товарищ, значится, подался в лоно церкви – ну и упросил своих братьев по вере поддержать такое действо деньгами. А его сослуживцы согласились присмотреть, чтоб дело не зачахло. Лагерь тут же приобрел военизированный оттенок, да в придачу еще и караул на ночь, оказывается, надо выставлять. Выдали ветераны двум подросткам первой смены пневматические ружья в виде АК-74 и проинструктировали.
Ночью подростки, естественно, завалились спать. Утром оказалось, что все сладкое из лагеря пропало бесследно. Ну а пацанам объяснили, что, будь такое в реале, они бы не проснулись вообще. Пацаны задумались. Дрыхливым караульным не смогли выдать люлей только потому, что ветераны и не разрешили, и проследили. Пару дней дети страдали от отсутствия сладкого, но многократные проверки показали – теперь бдят. Службу поняли желудком.
Потому после инструктажа прочесали близлежащий лес в поисках тайников и схронов. И таки нашли, чему были рады несказанно. Попутно занимались поиском бойцов – и несколько человек подняли. Ну тут понятно: шли очень частой гребенкой и очень старались. А толковые мужики еще и картинку боя расписали по следам на земле и по документам о том, что в этих местах происходило. Пацаны поняли службу сердцем.
Потом ветераны еще отработали нападение на лагерь. Мальчишки удивили, реально оказавшись сообразительными и толковыми…
Ну и много чего еще там ветераны химичили. В этом году вдвое бы больше народу поехало, да не срослось… Жаль…
– Трофеями-то разжились? – интересуется о сокровенном Николаич.
– Да, даже бронетехнику собрали. Только я как-то не представляю, как ее будем в крепость доставлять, – пожимаю я плечами.
– Помнишь, когда твой брательник спор устроил по поводу никудышной военной техники? – спрашивает майор.
– Ну помню, конечно.
– Так вот, водоплавающую технику можно спокойно тащить на буксире. Как связку барж малого водоизмещения. И спокойно по каналу, что ледоколишко пробил, до крепости доволочь. Дела на пять минут.
– А там как вытягивать? – Но это я по глупости спросил. Тот же «Найденыш» вытягает…
– Саперы есть – разберутся. Мне больше неясно, как это морфов врукопашную кромсать предлагают при зачистке госпиталя.
– Получается так, что это вообще-то возможно, – задумчиво говорит «старшой».
– И как? – интересуется Дима-опер.
– Да были у нас в гостях омоновцы…
– И?
– Один из них фанатик холодного оружия. И в Артмузее такого же нашел себе на пару, – напоминает Николаич.
– Не, Николаич, это невозможно. Двуручем махать в госпитале места нет, – вмешиваюсь я.
– А кто говорит про двуруч? Но, в конце концов, рыцарскую латную кавалерию останавливали пикинерами. Морф при всем при том всяко по возможностям не конный рыцарь. Скорее медведь, тигр, лев. А этих зверюшек вполне брали на ту же рогатину, например, царь Александр Второй так медведей валил, те же масаи львов так дерут.
– Все равно поединок – это слишком опасно, – возражаю я, потому что внятно представляю, каково будет лечить бойца после такого поединка. Видывал уже, что морф может.
– А кто говорит про поединок? Организация, вот что важно. Тех же омоновцев вообще-то учат рукопашному бою. Так что сколотить из них десяток-другой копейщиков вполне можно, – поддерживает Николаича майор.
– Это не выйдет. Я вот помню несколько описаний, как человека дырявили пикой, а он подтягивался по древку поближе к обидчику и на последних крохах сил кишки обидчику выпускал.
– Э, доктор, вы в оружии явно не разбираетесь. Есть пики – броню прошибать, а есть копья с ограничителем, чтоб не доползти было. Те же рогатины, протазаны-алебарды, наконец. Если не растеряться, в десяток алебард вполне можно морфа и принять, и зафиксировать, и упокоить. А в Артмузее такого должно быть навалом. И доспехов хватит. А не хватит, в Монетном дворе такое соорудят без натуги. Нет, идея вполне себе живая. Был бы помоложе, сам бы попросился.
Не, ну ни фига себе? Алебардщики, а? ОМОН с протазанами… Хотя тот же Павел Александрович утверждал, что в римском легионе омоновцы не смотрелись бы глупо.
– Вы, кстати, к повару этому толстому присмотритесь. Такого бы эрудита к нам перетащить, – замечает Николаич, пока у меня перед мысленным взором проносятся картины алебардщиков в сияющих надраенных фуражках-мисюрках, проверяющих документики у гастарбайтеров из крепости…
– Ну если получится, то позову.
– Будете звать, заодно скажите этому всезнайке, что есть еще четвертый способ выживания, – смеется майор.
– Это какой? – Я спрашиваю с искренним интересом, потому что сам думал на эту тему и, к своему стыду, не придумал ничего.
– Еврейский! Ходишь по пустыне, а тебе кашу с неба сбрасывают!
– Ну это ж мифология… – Я разочарован.
– Ни разу не мифология. Я сам так выживал с сослуживцами.
– И какую кашу вам сбрасывали? Манну?
– Так далеко не заходило. Ту, которая в армейском рационе – рисовая с мясом, гречневая с мясом, ну и перловая, конечно, тоже с мясом. Главное, чтоб банки по голове не попали.
Дима с Николаичем хохочут. Присоединяюсь, когда и до меня доходит…
Отсмеявшись, Николаич очень серьезно говорит:
– Знаете, вот когда так полежишь, много всяких мыслей в голову приходит. Так-то некогда все, дела косяком. А вот когда есть время подумать, по-другому вещи видишь. Мне даже захотелось начать дневник вести.
– Ну это дело известное. В блокаду очень многие люди тоже дневники писали: событие было настолько из ряда вон выходящее, что хотелось записать все детали, чтоб потом люди другие знали, как оно было, – говорю я.
– Блокада когда уж была, сколько воды утекло, – замечает опер.
– Сравнивая количество лично мной прожитых лет с количеством лет, прошедших после войны, я понял, что она была совсем недавно. В детстве мне так не казалось, в детстве она была невообразимо давно. А сейчас получается так, что совсем недавно, – возражает Николаич.
– Смотря какая война. Были и попозже.
– Да что попозже. Попозже уже смысла в этих войнах такого не было. Та же Чечня так и не война вроде. Так, восстановление какого-то мистического конституционного порядка. И кто воевал там – вроде и ветераны, а формально и не воевали. С Афганистаном еще та щемота. Вроде как тоже не воевали, а ездили туда цветочки сажать и котяток кормить. Таких замполитов, чтоб прямо говорили: «Не войдем мы – войдут американцы, и нам от их соседства хреново придется», – мало было. А ведь правы оказались, амеры вошли, и от афганского героина нашей молодежи в год втрое гибнет больше, чем за все время войны в Афгане. В Отечественную-то иначе выходило, там ясно было – война идет за свою жизнь. Это сейчас брехня валом, что нас освобождать от жидобольшевиков шли, вообще чуть ли не благодетельствовать и шоколадом кормить. Развелось подлецов. Кол им в зубы, чтоб голова не качалась…
– Это ты о ком, Николаич? – Дима, видно, не слишком много читал в прошлой жизни.
– Об историках. Тех, которые объективно берутся рассмотреть историю Большой войны. Не попадались?
– Шутите. Чукча не читатель, чукча – писатель. Писанины у нас было столько, что я даже свою-то писанину не перечитывал, а тут еще история… Но объективно-то вроде ж и неплохо разобраться?
– Объективность – она разная. Вот можно совершенно объективно описывать немецких асов. И завалить этой макулатурой все книжные полки. А про наших воинов не писать ничего, кроме гадостей. Можно совершенно объективно описывать эсэсовцев. Героически воевали, не отнимешь. И даже кое-что документами подтверждается. А про наших гвардейцев, которые этих эсэсовцев били, не писать. Можно объективно написать, что у СССР было двадцать четыре тысячи танков на двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года. А у немцев – три с хвостиком тысячи. И все – совершенно объективно.
– И что, раз уж об этом заговорили?
– То, что, если все время писать о немецких воинах, для наших места не остается. Что мало кто будет разбираться в передергивании тех же танков, потому как в СССР подсчитываются все вообще броняшки – включая до смерти убитые, неремонтопригодные, неисправные. Стоящие на Дальнем Востоке и даже первые английские, которые уже поставлены в виде памятников. А у немцев засчитываются только те, которые были исправны и стояли на Восточном фронте. Понимаешь разницу? Ни трофеи немецкие не зачтены, а их у немцев после захвата Европы несколько тысяч, ни те, которые в ремонте… Если же посчитать те, которые могут пойти в дело, так в СССР их сразу становится вдвое меньше, а в рейхе – втрое больше. И так во всем. Да и документация у гансов лукавая: когда читал Мюллера-Гиллебрандта, сложилось такое впечатление, что вот захватили наши французский танк, приволокли на выставку трофейной техники в Москву. И немцы подтверждают: да, был такой танк. Один. Вот командиру захотелось на таком в СССР въехать. Зашел, типа, в салон, взял себе в кредит, оригинал этакий. Попались фото, скажем, французских танков в Бресте. Да, подтверждают очевидное немцы, таки три танка и там имелось. А куда остальные делись из пяти тысяч? А неизвестно. Куда английские пропали? Польские? А хрен его знает. Затерялись. Это у немцев-то, да?
– Ну. Есть признаки либераса-псевдоисторика, который говорит про объективность, а сам врет неистощимо. Дык давно уже оттоптано и отшлифовано. Поменьше говорить, что мы победили. Ни в коем разе не упоминать, что рейх разгромлен с безоговорочной капитуляцией. После такой можно просто побежденных вырезать поголовно – юридически это будет правомочно. Потому как капитуляция без условий, без развернутых знамен, без запрещения грабежей и насилий и пули за щекой. Ровно противоположно – с побежденным можно делать что угодно. Такой побежденный вместе со шпагой теряет и честь. Издавна так было, позорищем такая сдача считалась. И немцы сдались именно позорно. Потому об этом – молчок. Поменьше упоминать, что закончилась война – как и перед ней Отечественная тысяча восемьсот двенадцатого года – в столице врага и полным крахом этого врага во всех смыслах. Поменьше говорить про своих солдат и уж тем более не делать из них героев. Если есть герои – найти в них мразоту какую-нибудь. Побольше говорить о немецких героях, старательно мусолить тему их суперасов. Отсюда переходить к теме жутких потерь СССР. Ну типа, Хартман сбил триста пятьдесят самолетов, еще двести асов – по двести, а все остальные – по сто. Кто будет подсчитывать, что из сорока шести тысяч сбитых советских самолетов двести тридцать асов сбили двадцать тысяч самолетов, а на всех остальных истребителей – и на бомберов, и на зенитки, и на наземные части, которые в сорок первом – сорок втором годах нашу авиацию на аэродромах не раз уничтожали, остается жалких двадцать шесть тысяч. Отсюда к невиданным потерям совков и тезису «мясом завалили». Выкапывается тезис – победили, но неправильно. Типа, с большими потерями, а вот у рейха сил было с гулькин нос и потерь практически никаких. Дальше начинаются бурные фантазии на темы немыслимых советских потерь и скрупулезнейшее вычисление потерь немецких – тут уже без фантазий и допусков, только по документам и то выборочно, в основном по мемуарной немецкой литературе. При общеизвестном факте отсутствия части документов с немецкой стороны, это получается чистым говноедством, потому как у немцев точных данных потерь всех военнослужащих банально нет. У нас есть данные Кривошеева, таких внятных с немецкой стороны я не видел. Немецкие потери принято считать по Мюллеру-Гиллебрандту. А у него, к слову, даже в потерях вермахта чудеса, потому что учтены только немцы, а фольксдойчи уже в потерях не значатся. Как и всякие там поляки-чехи. Такие артели, которые воевали, вроде фольксштурма, организации Тодта, полиции, вспомогательных военизированных частей, тоже не вермахт и потому в нетях. А за 1945 год и вообще данные отсутствуют. Считай – не хочу. В итоге Кариус – это супербог. Ну а какой-нибудь там Оськин, или Колобанов, или Пегов – ну просто не о чем говорить. Да, а еще сморкались в кулак и всех немок изнасиловали… Ну вот, собственно, в таком апсекте. Ну и наконец последний маркер убогого либераса – обязательное тыканье оппонента мордой в тезис о том, что патриотизм – явственный признак негодяя. То есть патриот в России по определению негодяй, подлец и сволочь!
– А, в общем, ничего нового. Как и раньше было. Наполеон в России терпел «победы», Кутузов одерживал «поражения», кончилось тем, что Наполеон потерял всю армию с артиллерий и кавалерией и бежал обратно во Францию… А потом парижанки балдели, глядя, как казаки в Сене голышом купаются. Прям заколдованный круг какой-то для гостей из Европы… – Дима крутит сокрушенно головой, ехидно фыркая при этом.
– Ну да, в общем, похоже. Короче, то шапками закидываем, то трупами, как татары под Феодосией, – не удерживаюсь от глупого желания блеснуть эрудицией я.
– Это в Крыму, что ли? – уточняет очевидное Дима.
– Ну да. Там до татар генуэзцы сидели. А до генуэзцев – греки. Но вот пришли татары, осадили последнюю крепость Кафу, будущую Феодосию. А взять не получается – отстроена лихо. Татары и накидали через стены катапультами чумных трупов, у татар в войске была чума. Чума и в крепости началась. Генуэзцы слились и удрали на кораблях в Европу. Отлично тогда прокатилась «черная смерть» – четверть Европы перемерла. А всего за семьдесят пять миллионов умерших насчитали…
Майор качает головой неодобрительно:
– Если верить, что есть такой механизм, который позволяет тупым идиотам побеждать разумных людей, то это многое объясняет. Только вот нет такого механизма. И еще трупами заваливать нечестно. Про прицельное метание чумного трупа татарами во врага ты рассказал. А вот чтоб нечумными закидать? Никто, кроме русских, так не умеет. Зачем нам вообще эти танки-самолеты? Мы все равно ими воевать не умеем. А зато трупом попадаем белке в глаз с двухсот метров. И шиш нас возьмешь. Мы сначала расстреливаем половину армии перед войной, потом вторая половина сдается в плен, а оставшиеся бросаются прямо по минам, прямо на пулеметы, отчаянно мудохая друг друга из-за одной винтовки на троих. Немецкие танки аккуратно пятятся, летчики, насбивав по пятьсот – шестьсот русских самолетов на брата улетают к евгенематери, пехота с минимальными потерями организованно отступает к Берлину. Германская промышленность производит десятки тысяч новых боевых машин, но они не нужны – русские почти ничего не могут уничтожить. А если что попортят сдуру, то тут же восстанавливается доблестными ремонтниками. Зря, короче, добро переводят. А тут и делу конец. Капитуляция. Занавес.
– И тем не менее много идиотов в это вполне себе серьезно верят.
– Да вот не «тем не менее», а победили правильной войной. Схватились с противником, который превосходил нас по людскому и промышленному потенциалу даже изначально – не слушаем сказки, а смотрим внимательно статистику не по голой Германии, а по всему базису, который оказался в распоряжении Гитлера, а в самый тяжелый момент превосходство их вообще было пугающее. Мы убили и покалечили практически всех солдат противника, уничтожили практически всю его технику, сожрали все его оборонительные рубежи вместе с теми, кто их оборонял, и пришли в самое его логово. А то бы он нас туда пустил, ага. Нечего слушать сказки про наши чудовищные потери против ерундовых немецких. Так просто не бывает. Вот почему финны нам Зимнюю войну слили? А потому, что вся их армия была уничтожена. Другой причины нет. А что говорят про это всякие придурки? Уже много десятилетий говорят совсем другое. Мы трупами завалили, а они очень трупов летающих боятся и сразу сдаются, как только побольше накидаешь. Так, что ли?
– Ну получается, что так… – Мы улыбаемся друг другу.
– Опять же надо понимать, что всякий, кто обсирает хоть какой-нибудь элемент нашей цивилизации – народ ли, вождей ли, методы ли, – тот заведомая сволочь. Эти крысы придерживаются концепции «неправильной победы» – изначально фальшивой, нереальной. Неправильных побед вообще в природе не бывает. Как и ненужных войн. Цель же этих подонков одна: обосрать наш народ, унизить его и таким образом подавить дух, прикрутить потенциал. Только это. Все разговоры о конструктивных работах над ошибками, что народ хороший, зато вожди плохие, – полная фигня. Сейчас уже и последний идиот эту воду в ступе не толчет, только купленные русофобы. Все сто процентов. Не ищите среди них заблудших – все до одного враги. Очень это хорошо видно по тому, с каким пиететом они относятся к фальшивкам, которые сфабрикованы на Западе. Мы-то изначально не верим советской пропаганде, а они свято верят геббельсовской. Как бы. Эта сволочь считает, что нам присуща лживость, а западным людям присуща правдивость. За одно за это помочимся в глаза таким «историкам». И самое главное, не будем уподобляться этим жуликам и идиотам, которые верят, что русские варвары способны победить цивилизованных немцев с помощью своего зверства. Стратегическая континентальная война выигрывается ТОЛЬКО тогда, когда ты убил больше солдат противника, уничтожил больше его техники, разгромил наглухо больше его частей и соединений. Это аксиома. И уж конечно, немецкие стратеги исходили из нее стопроцентно. Сейчас находятся придурки или сволочи, которые говорят, что мы как-то победили немцев и всех их союзников, понеся сами неисчислимые потери, а им нанеся скромные. Это не бьется ни с чем, кроме наглости заявляющих и заведомо фальшивых цифр. Я вот просто не знаю, сколько мы солдат потеряли. Да, мне известны цифры, в том числе наиболее достоверные, но я под ними не подписываюсь. Мне также неизвестно, сколько потеряли немцы, хотя разные цифры гуляют. И никому, кстати, неизвестно, а кто думает, что ему известно, тот придурок. Но я знаю совершенно точно одно – мы убили немецких солдат больше, чем они наших, так говорит аксиома континентальной войны. И больше не на децл какой-то. К моменту полного уничтожения военной машины Германии, при нашем вкладе в это не менее девяноста процентов, наша военная машина была как огурчик и была готова сразиться со всем миром. Это непреложный факт. И вот имея такие железобетонные рамки, некоторые выродки все пытаются за них вылезти, все врут-завирают, ссылаясь на мюллер-гиллебрандтов и прочих беобахтеров. Так не верьте же, что это заблудшие овечки. Это вражины, которые крепко ненавидят русский народ, раз не гнушаются плавать в таком дерьме.
Майор заканчивает выданную на одном порыве речь, глубоко вздыхает.
– Это все из-за лекции, – немного виновато говорит он, помолчав. – Так-то я язык на привязи держу.
Немного неловкую паузу нарушает просунувшийся в палату врач по прозвищу Бурш:
– Вот приполз змий и говорит… И говорит змий, что коллегу уже ждут внизу. Целая толпа веселеньких водолазов.
– Ну, Николаич, до скорого! До встречи, Дима! Честь имею, товарищ майор!
Жмем друг другу руки.
Когда уже спускаемся по лестнице, Бурш вполголоса дополняет:
– Вы заметили, что вашему командиру показан диализ?
– Ну не скажу, что заметил, но ХПН, боюсь, имеет место.
– Имеет. К сожалению. И это еще одна причина ввязаться вашей компании в очистку госпиталя…
– А что с пациентом скандальным? – спрашиваю просто, чтоб не молчать.
– Да нормально все будет. Если он сам с большого ума чего еще не напортачит. Моих ладоней – шесть процентов получилось, если Нины – то семь процентов. Пустяки. Но плохо, что он себя знатоком считает – приглядывать придется.
Было бы смешно, не будь так грустно. Пациенты подчас такое выкидывают – в кошмаре ночном не увидишь.
Пятилетняя девчонка садилась на горшок, оступилась и упала на отрытую спираль рефлектора-обогревателя. Платьице синтетическое от раскаленной спирали вспыхнуло – особо тяжелые ожоги, потому как еще и прилипло намертво. Тяжелейшие обширные ожоги…
Лежала у нас в клинике.
Мамаше добрая душа посоветовала клин клином выбить.
Мамаша по совету принесла украдкой сухой лед и, когда медсестра свалила из палаты, обложила сухим льдом дочку. Потом этот редкий случай – ожоги с обморожениями – студентам показывали…

Водолазы и впрямь веселые, помытые и отдохнувшие.
Все никак не привыкну к кронштадтским расстояниям: уже через несколько минут мы на пристани. В Питере-то, куда бы ни ехал, все час выходит. А с пробками и вообще уму нерастяжимо.
Катер, или как называется эта штука, сразу производит впечатление сильной рабочей лошадки с краном и лебедками. Присоединяемся к тем, кто уже на борту, и отваливаем. Мне кажется, что вся эта публика тоже водолазы. Во всяком случае, они хорошо знакомы друг с другом.
Надо бы поспать, но не успею – до Ораниенбаума близенько. Так близенько, что во время войны флот из Кронштадта прикрыл щитом огня держащиеся буквально зубами за свои позиции наши части. Атаковать под снарядами с кораблей для немцев оказалось крайне неприятно – взрывы танки опрокидывали, а уж пехота от взрывной волны калечилась совсем немилосердно… Попытки расквасить Балтфлот бойкими авианалетами провалились. Финский залив мелкий. Даже поврежденный «Марат», например, просто сел на грунт и работал как стационарная батарея. А потери люфтваффе вышли совсем неприемлемыми.
Образовался Ораниенбаумский плацдарм, который так и был ножом в немецких позициях все время блокады. Очертания его точно показывали действительную дальность корабельных орудий. Когда сматывали блокаду, именно из-за наступления отсюда немцы вынуждены были откатиться дальше, чем думали, иначе попали бы в котел не в Курляндии, а гораздо раньше.
Только тут дворцы остались в первозданном виде, во всех остальных пригородах они были разграблены немцами и разрушены. Последним, отступая, они подпалили дворец в Павловске, до этого он был только разграблен. Дворцы в Пушкине, Ропше, Петергофе, Стрельне уже были уничтожены. А предметы из дворцов потом долго находили и в немецких обозах, и в самом рейхе.
Много разговора о Янтарной комнате, которая, похоже, сгорела в Кенигсберге, когда за полгода до нашего штурма авиация союзников по своей привычке выжгла жилой центр города. Но Янтарная комната не самое ценное, что погибло. Просто о ней принято было писать. На зубы попала. Украденные сокровища искусства куда были дороже.
И курьез – разгромленные дворцы восстановили, и даже Янтарную комнату воссоздали, наглядно показав, что наши мастера могут невозможное, а вот дворцы в Рамбове теперь достаточно скромно выглядят по сравнению с тем же Пушкином или Петергофом.
Особенно убого смотрится шикарнейший в свое время дворец светлейшего князя Меншикова. Зато паркет – еще тот, тех времен, когда тут весельчак Петр I оттягивался на полную катушку. Развлекаться царь умел. Вот, например, построили по его приказу Катальную гору высотой с современный восьмиэтажный дом и уклоном на спуске в пятьдесят градусов. Вот небось визгу-то было, когда с такой жути катились европейские гости…
Ну, традиция кататься с ледяных горок или строить деревянные и поливать их льдом в России была давно, но чтоб такое… Иностранцев аттракцион так потряс, что в честь этих петровских шуточек подобное стали звать «русскими горками». И когда американцы создали свое, но уже куда как позже и потому из железа с рельсами и вагонетками вместо льда и санок, то назвали адреналинодавительный аттракцион именно «русскими горками». А наши, начав строить такое у себя, естественно окрестили «американскими горками». Вот и разберись без пол-литры.
Екатерина II тоже устроила тут Катальную горку, но уже по-женски фешенебельно-уютную и не такую чудовищную. Правда, и на ней разгонялись до семидесяти километров в час, что в те времена было скоростью недостижимой для любого транспорта. Павильон-то нынче стоит, и вообще это дворец скорее, но вот катальный пандус и колоннады так и не воссоздали. Не говоря уж про систему летних горочек, где катались на специальных колясочках – уже не с такой дикой скоростью, как на санках, но все равно быстрее, чем лошадки возили. Жаль, теперь уже и не получится…
А вообще тут чуть было не построили Санкт-Петербург. Умные люди толковали, что именно тут самое место и для города, и для порта. И берег ярусами – не затопит. И не болото – грунт прочный. Но вот хотелось царю чтоб вместо улиц были каналы. Ну и не вышло каналов, накопали под руководством Меншикова жалкие канавы на Васькином острове, за что получил светлейший палкой по хребту…

Швартуемся. Теперь, когда у меня есть возможность глянуть вокруг, убеждаюсь, что стоящие в гавани корабли явно обитаемые. И народишко чем-то занимается, и белье сохнет – и женщин вижу. Точно как плавучие дома получаются. Сходни поднял – и, кроме прыгучих морфов, никто и не доберется. А против прыгучих вон отсюда видна пара пулеметных гнезд на верхотурах, да и публика в основном вооруженная. Опять же незаметно не шибко-то подберешься – пирсы из-за мелководья Финского залива далеконько от берега вынесены и просматриваются отлично. Еще когда купаться можно было в заливе, идешь-идешь – а все по колено. Теперь же польза.
Правда, непонятно, как они с крысами корабельными справились. Но видно получилось как-то. Идем по пирсу непривычно – просто кучей. Без разбивки секторов, оружие у всех есть, но в кобурах или на ремне.
Спрашиваю Филю.
– Бре, тут все под присмотром, не боись.
Ну-ну. А чего ж нас сюда пригнали?
Проходим мимо памятника эпроновцам. Стоявшую здесь же в гавани Ораниенбаума старушку «Аврору» в блокаду обстреливали так, что довелось слышать мнение о том, что снаряды и бомбы, потраченные на нее немцами, стоили дороже, чем этот символ революцию.
– Филь, а что тут за морф?
– Назвали Призраком. Сидят – боятся. Но одна бабка его видела: ни фига не призрак. Просто скоростной морф. Но бабка… Знаешь, могла и выдумать. Эти старики много чего фантазируют…
Гм… Да, разные они, старики-то. И старушки тоже. Прошлым летом к моим знакомым копарям обратилась тихая старушка: ребята, дескать, выручайте, призраки по ночам мучают. «Какие призраки?» – «Да три немецких офицера все приходят, надоели». – «Опа! А чего это они повадились-то?» – «Да во время войны они на постое в этом доме были – выскочили, когда артобстрел начался, под снаряд и попали. Они у меня в огороде закопаны». Приятели и копанули, бабка даже роскошный смородиновый куст не пожалела. И действительно – три ганса нашлись, меньше чем на полметра глубины. Правда, без обвеса, кителей и сапог, но в касках. И по состоянию костей видно, что осколками срезало. Успокоили старушку, вытащили скелеты с огорода. Передали Фольксбунду, пусть покойные офицеры теперь своим соотечественникам надоедают, раз такие беспокойные оказались. Другой старичок показал место массовых расстрелов немцами наших раненых красноармейцев и гражданских. Тоже тем летом рыли. Он, оказывается, шестилетним мальчишкой из кустов видал, как расстреливали. На картах не было ни хрена, да и в книгах тоже. А накопали всякого разного. Кроме нескольких десятков скелетов мужских, женских и детских вещи всякие, включая вставной глаз, кожаные лапти и прочие вещи. А под занавес и женские косы и девчачьи косички. Еще и презервативы немецкие пользованные среди костей нашли. Так что старички – они очень разные, некоторых стоит слушать и записывать за ними.
Со старушкой этой надо бы потолковать.
В расположении какой-то военно-морской части – черт ее поймет, аббревиатуру на табличке – тоже народа густо. Понимаю, что сюда собрались уцелевшие. На этом куске земли большая часть жителей Ораниенбаума и сосредоточена. Относительный порядок: и пока шли, ни одного не то что зомби, трупа не попалось. Это хорошо, если и второй город, кроме Кронштадта, удержался.
К сожалению, очень скоро понимаю, что ошибся. Город пал. Все, кто выжил, теперь теснятся на берегу. Да и в расположении народ нервный. Местный медик (есть у них тут и медпункт свой) угрюмый, необщительный – вроде как фельдшер. В гости не позвал.
Меня встречает Демидов. Остальные уехали.
– На чем и куда? – спрашиваю я.
– На грузовиках-будках. Как вот мы тогда в Кронштадте, тут так же чистку устроили, по нашему примеру. Короче, машины по городу ездят, зомбаков попроще постреляли. Но все равно не всех. Да и морфы. В общем, пешком ходить нельзя.
– А что про морфов слышно?
– Много их. Но мелкие какие-то, не отожратые.

Виктор мрачно крутил по лесу петли. На обратную дорогу в деревню ушло времени втрое.
Так же мрачно вошел в дом, не снимая снаряжения, присел на лавку. Посмотрел на недоумевающую Ирку.
– Ружья у них. И жадные они. И непонятные, – высказал странное.
– Чем непонятные, Витенька? – удивилась Ирина.
– Действиями. Там по всему видно, даже трупы с собой увезли. Грузовик у них, и покрышки характерные. Так вот они четыре раза приезжали-уезжали. И увезли даже заведомые трупы. Зачем? – поделился сомнениями Витька.
– Может, не хотели, чтоб мертвяки по лесу валялись?
– И валялись бы. И что? Машины и всякий мусор бросили, и все.
– А может, плюнем да забудем? Вряд ли они на эту поляну вернутся еще. Следы-то старые? – попыталась успокоить мужа жена.
– Следы старые, заветрились, – признал муж.
– Вот видишь! А через месяц-другой уже снег сойдет – нас шиш найдешь.
– Зато в зелени все будет. А у них ружья. И стреляют они без раздумок.
Ирка встревожилась:
– Ты ведь надумал что-то, а, Витька?
Виктор промолчал.
– Витенька, не молчи, скажи. Что натеял?
– Охотничье ружье бьет метров на семьдесят. А мой Дормидонт Проникантьевич (Витя с уважением полюбовался стоящим рядом с лавкой ДП) – на полтора километра. Значит, если мы с ними встретимся на дистанции метров в двести – триста шансов у них никаких не будет. Абсолютно.
– Они не в грузовике живут, – напомнила Ирка.
– И это верно. Они на нем ездят. И пока прочесывают ту местность, которая для них поближе. А к весне начнут чесать, что подальше. А летом тем более таких дикарей, которые из города в ужасе удрали, набрав с собой шампиньонов резаных и кукурузы, не останется. Зато мы с тобой останемся, – высказал очевидное муж.
– А мы будем осторожнее! – возразила Ирина.
– Ирка! Вот скажи, как ты будешь осторожнее? На караульную службу нас двоих не хватит. Засветиться нам – раз плюнуть. Запах дыма учуют. Услышат что. Да мало ли. Просто напорются случайно, – печально пояснил супруг.
– Мы ж не безоружные!
– Толку-то.
– Как это толку-то! Ответим!
– Тьфу. Баба! Да чтоб ответить, их надо первыми заметить. А когда они по нам отстреляются, нам уже все пофиг будет. Даже если мы в ответ их всех положим потом, у нас тут больницы нет.
– Ты так говоришь, словно они нас уже нашли! Пока не нашли же.
– Так что, вот так сидеть и трястись? – хмыкнул Витя.
– А ты не трясись! Посмелее!
– Поглупее, лучше скажи. Не найдут сейчас – найдут через полгода. Через год. Через два. Не хочу.
Виктор встал, потянулся за пулеметом.
– Ты что, собираешься сейчас ехать их ловить?
– Не ловить. Но прятаться… Не получится у нас, если ты хочешь в деревне жить. Если б сидели тихо как мыши в бункере, тогда еще вопрос, нашли бы или нет. А Ольховка, она на картах есть, дорога сюда ведет, значит, эти нищеброды сюда точно припрутся. Дочистят беженцев и припрутся, – спрогнозировал неизбежное Витя.
– Черт, зря я тебя сгоношила!
– Не знаю, не знаю… Вылез бы поутряне как-нибудь из бункера гадить и наткнулся бы на картечь… Или ножом бы сняли, как в люк бы полез…
– Не, Витя, не надо…
– Надо, Ирка. Я им не мыша. И ты им не мыша. Мы им покажем, кто тут в лесу самый злобный. Пошли.
И оставив за спиной тихонько причитающую Ирку, шагнул к выходу…

Ребята возвращаются быстро. Захватывают меня с Демидовым, и мы отправляемся. Приходится еще рассказать, как там Николаич и Ленька. Что удивляет, у Ильяса при разговоре о драке с морфом на холодном оружии глазки как-то этак взблескивают, но тут же опять становятся чуток сонными, как обычно.
Магазинную малопульку у Демидова изъяли и оставили на заводе вместе с завезенным из крепости таким же малокалиберным оружием. И сейчас Ильяс устроил перед выездом маленькое представление: по его приказу мы построились не очень-то ровной надо признаться шеренгой, старательно выпучили глаза и вытянулись по стойке смирно. Ильяс хорошо поставленным сержантским голосом вызвал на середину Демидова. Тот как-то и растерялся совсем, и вышел кособоко, стесняясь того, что на него смотрит столько народу, – а надо сказать, что местные на это действо собрались поглазеть немалой толпой.
– Равнение на средину! Стажер Демидов – ранг Гаврош! В связи с образцовым выполнением задания командования и упокоением пятидесяти упырей-шустеров переводится из стажеров обмундированных в стажеры вооруженные. Стажер Демидов, принять личное боевое оружие!
И наш военачальник не выдает, но вручает как орден маленькую кобуру с пистолетом – близнецом того, что я снял с умершего диверсанта. Демидов жмурится от удовольствия и восхищенно таращится на необычное оружие. Старательно жмет протянутую руку командира.
А я слышу за спиной шепот кого-то из местных:
– Ни хрена ж себе стажер – сопляк у них полста шустеров набил! Вот ухорезы!
И до меня доходит, что Ильяс канонично одним выстрелом свалил двух зайцев.
Жмем Демидову лапу, рассаживаемся по двум грузовикам, получив коротенькую инструкцию. Задача простая: на месте последнего инцидента остались следы. Серега как лучший следопыт из нас вместе с троицей саперов, прикрывающих ему спину, будет распутывать, куда морф потащил бойца. А мы на двух машинах станем прикрывать и его, и охраняющих его саперов.
Андрея с болтом-зверобоем посадили на колокольню собора – мощного, величественного, белого… Правда, охраняющий собор мужик, вроде бы звонарь, крайне не хотел пускать в храм с оружием. Но удалось в конце концов убедить – не в алтарь же Андрей полезет, а на колокольню. Теперь Андрей корячится, залезая по ненавистной лестнице на верхотуру, зато обзор оттуда отличный, глядишь и отработает как должно.
Меня удивляет, почему это нашего лучшего стрелка посадили тут. Нам он не поможет, когда мы будем крутиться внутри кварталов. Но начальству виднее. В вверенную мне амбразуру вижу, что мы вернулись почти обратно, к Сидоровскому каналу.
– Увидишь кого, – говорит мне стоящий рядом Саша, – не стреляй без стопроцентной уверенности. Хотя отсюда вроде б людей удалось эвакуировать, но все равно просили зря не лупить.
Вот уж хрен. Увижу кого дохлого – буду бить не раздумывая. Какими бы ушлыми морфы ни были, а видел я, что на перебитой лапе они бегают плохо.
Машины встают у железнодорожного вокзала – красивого трехэтажного здания.
Что наши там делают, не вижу. Потому что из моей амбразуры видна только привокзальная площадь. Вот и смотрю в оба глаза. И тут трупов нет. Странно. Зато проезжает пара таких же, как у нас, машин с амбразурами, пробитыми в кузовах.
Кто-то стучит по нашему кузову, слышу снаружи:
– К машине!
Вылезаем. Оказывается, нам в вокзал. Дверь открыта, рядом с нею двое с автоматами.

Внутри оказывается что-то среднее между биваком, складом и сторожевым постом.
Форпост или аванпост такое называется? Темновато, здоровенные вокзальные окна защищены спешно сляпанными решетками, а где и дощатыми щитами, подпертыми бревнышками.
Вижу здесь только мужиков. Мрачные и хмурые. Отсюда последнего из восьми пропавших парней уволокли, а был он опытный и не лопух. По следам идти пытались, но следы идут за автовокзал, а там гаражи и всякие такие сараюшки. Туда с зачисткой не совались – ПОТы (так тут называют фургоны с амбразурами – передвижная огневая точка) там не помощники из-за тесноты, а без них в пешем строю уже ходить зареклись, людей-то вроде и много, да бойцов мало, каждый на вес золота и терять очень обидно.
Сергей недовольно бурчит, что эта орда следы, конечно, затоптала напрочь. Мужики мнутся и покашливают. Ясно, затоптали.
Тем не менее тут люди за свою жизнь дерутся с толком – и улицы чистят, и живых спасают (город не многоэтажный, потому выживших с третьих этажей снять можно), и трупы, откуда могут, вывозят – захоронить не вышло, руки не дошли, но, во всяком случае, кормовую базу для шустеров ограничили все же. Покойников за городом сваливают. А там пустырь здоровенный и постоянное дежурство – начинающих стрелков натаскивают стрелять по стягивающимся зомби.
М-да… Выходит, нам аккурат достается в гаражи лезть. Мило, ничего не скажешь. По-моему Ильяс некоторое время размышляет, а не послать ли это предприятие к чертям, причем размышляет всерьез. Потом вздыхает и требует проводников по этим гаражам.
С проводниками получается какая-то невнятная затыка. Наконец прибывает мужичок. Отставник, гидрограф. А, ну да, тут такая служба есть. Или ее тоже расформировали? Ну ладно, неважно.
Мужичок на карте показывает что где, но у меня остается странное впечатление. Видимо, не только у меня одного. Ильяс, выждав момент, простодушно спрашивает:
– А что это вы финтите и о чем недоговариваете, а? Андерстенд меня или ноу?
Гидрограф как-то стеснительно жмется.
Остальные мужики помалкивают.
– Томодачи гидрограф, ты не биседзе, чтоб тут жеманничать. Вакаремас?
– Видите ли, мы и сами не знаем, что там нынче, – признается проводник.
– Это как? – картинно удивляется Ильяс.
– Там буквально на второй день какие-то мутные люди закрепились. Не наши. Не местные. Вооруженные. Моего соседа по гаражам Сунгурцева Лешу застрелили, когда он за машиной пошел. У меня на руках умер.
– Людоедством они не баловались?
– Нет, этого не видели. На второй день они стрельбу устроили – рынок взялись обносить. К нам сунулись, но мы отбились, – неохотно говорит один из вокзальных мужиков.
– Оружие у вас откуда? – интересуется Сережа.
– Частью местное, а еще из Кронштадта подбросили.
– Выбить этих, из гаражей, не пытались?
– А зачем? Заблокировали. Как смогли, конечно, но они к нам не лезли потом.
– И что там сейчас?
– А пес их знает! Тихо. Но вот морф оттуда приходит.
– Домо аригато! Только знаете, мужики, либо вы выкладываете все, что вам известно, и подробно, либо хрена я туда с людьми полезу. До гаражей рукой подать, вооружения у вас достаточно, а вы как дети малые жметесь, – решительно говорит Ильяс.
– Да были у нас перестрелки. Они нас запугивали даже – отрезанные головы подкидывали. Нескольких из них мы тоже подловили, – отвечают рамбовские.
– Почему на машинах не въехали? – Вовка опередил Ильяса.
– Да въехали. Сразу колеса пропоролись. И баррикады там еще в придачу.
– Кавай расклад. Головы отрублены или отрезаны были?
– Н-н-не знаю… А это важно? – удивляется гидрограф.
– В нашем безнадежном деле все важно. Головы похоронили уже? – деловито уточняет командир.
– Наших – да, – кивает местный.
– А не наши – это кто? – продолжает Ильяс свои вопросы.
– Да валяются тут неподалеку две штуки, не знаем чьи. Может они своих порешили, – пожимают плечами хозяева.
– А что не убрали? – тонко иронизирует Ильяс.
– На них зомбари хорошо идут, – парирует охранник вокзала.
– Пошли, покажете.

Головы валяются рядом с вокзалом. Пропавший парень на них, видно, рассчитывал как на живца. Не помогло.
Осматриваем головы вместе с Ильясом. Опять ничего не понимаю. Головы раньше принадлежали двум мужчинам среднего возраста, изо рта одной торчит странный язык. Немного задумываюсь, пока понимаю, что это засунутый в рот член. Обрезанный, к слову.
– По-моему, одному голову отрезали ножом. Другому отрубили. И вроде при жизни еще. Что скажешь? – спрашивает меня Ильяс. Мне остается осмотреть срезы: следы на одной шее показывают, что пилили по хрящу, оставив характерные следы, на второй грубо стесан позвонок.
– Согласен. Не твои единоверцы, случаем? – без тени подковырки уточняю я.
– Может, и мои. Только головы рубить и резать все горазды. Футболисты, бнах! – злобно плюет в сторону снайпер.

Это да. Жители Альбиона в старые времена удивляли соседей милым обычаем. Подерутся, скажем, два племени, одно потерпит поражение. Тогда отрезанную голову вождя-неудачника победители должны запинать (в знак презрения к проигравшему руками не трогать, только ногами, чтоб поунизительнее было) в определенное место. А воины проигравшего племени – побитые, пораненные и помятые – должны не дать это сделать. Если не дадут, то к проигравшим уважительное отношение. Человеческое, по альбионовским меркам. Если же и тут проиграют, совсем им плохо придется. Отсюда и футбол пошел, к слову. А волейболу римляне зародиться не дали. Когда они завоевывали Британию, то с удивлением обнаружили местное вундерваффе – у врага оказались священные отряды метателей голов. В самом начале боя в римлян специально обученные альбионцы стали швырять заизвесткованные головы ранее побежденных ими бедолаг. Видимо, из-за эстетических причин это римлянам не понравилось, и они таки победили. И потом выбили местные обычаи напрочь. Зачастую вместе с носителями обычаев. Заизвесткованная голова, конечно, весомый аргумент, но грамотно брошенный пилум убедительнее оказался. Тем более стрела из баллисты или каменюка из катапульты.
– Глянь, по-моему, вот этому отрубили голову, уже когда он зомби стал. А вот этому резали по-живому. Что скажешь? – Ильяс переворачивает головы, осматривает внимательно срезы. И что характерно, ни одного словечка на всяких языках – собран командир в комок.
– Мне кажется, нет, оба были таким образом убиты.
– И что это нам дает? – очень серьезно спрашивает Ильяс.
– Материал для морфов. Не зря ж у них там уже давно тихо.
Командир украдкой поглядывает на наших и вполголоса спрашивает:
– А может, и тут дрессированные? Мутаборы с Алькатрасами?
И я не нахожу что сказать в ответ.

Возвращаемся на вокзал. Ильяс тут же начинает трясти безответного ботана, требуя у него сеанса связи с лабораторией. Понимаю, что его сейчас более всего интересует, чем запугивали моего морфированного знакомца. Ботан старается как умеет, а должен заметить, что в плане связи рохля таковым не выглядит – отлично у него получается. Другое дело, что Валентины на месте нет, связист же лабораторный либо толком говорить не хочет, то ли и впрямь не в курсе.
Ильяс связывается с Андреем. Долго с ним беседует, прикидывая, что и как видит тот с верхотуры. За это время местные успевают разгрузить три набитых всякими продуктами и вещами ПОТа и отгрузить один. Явно вокзал стал перевалочным пунктом: сюда что-то притаскивают из города и распределяют. Видимо, это не единственный такой пункт, нечто подобное и в военной части было.
В итоге грузимся и едем к автовокзалу. Благо здесь игрушечные расстояния. Или я Питером испорчен? Местные вполне серьезно к своему Рамбову относятся.
Северный КАС – несколько улочек с гаражами. По первому ощущению сотни три разношерстных гаражей. Соваться дуром как-то страшновато. Ильяс, подумав, решает нестандартно, и мы лезем на крыши гаражей.
– Стоим! Стоим и смотрим! – Командир слушает, что говорит ему в ухо рация.
И совершенно неожиданно с колокольни собора раздается очень гулкий, раскатистый в сыром воздухе бабах. Совсем неподалеку от нас сочно чпокает во что-то тугое пуля.
– Первая тройка, вперед – три крыши. Вторая, контроль справа! Саперы – проулок!
Начинаем передвигаться по ильясовским распоряжениям. Очень скоро с колокольни бабахает снова. На этот раз рация бубнит что-то такое, от чего Ильяс морщится. Опять продвигаемся. Отсюда видно, что мы вылезли не там, куда обычно въезжают, а с противоположной стороны. Планировка проездов тут достаточно странная, и как ни крути, а все проезды не посмотришь. Сейчас получается, что мы просматриваем где-то половину территории. Мне невозможно тщательно разглядеть, что там, потому что нашей тройке, разумеется, выпадает прикрывать тыл команды. Мы смотрим на проходящую рядом железную дорогу и пустырь до берега залива, густо заросшего соломенно-желтым тростником высотой больше человеческого роста. Краем глаза я вижу, что проезды забиты машинами, что часть гаражей распахнута, что явно сделаны баррикады, но вот их ожидаемых защитников не видно ни одного. Хотя я так думаю, что как раз видно – зомби тут есть, негусто, с десяток, наверное, в поле зрения, но вот что живые тут есть – сомнительно. Слишком мертво тут все выглядит. Ну разве кто в гараже заперся и отсиживается. Некоторое время, поглядывая через плечо, смотрю в проулки-проезды.
Впечатление странноватое. Мне кажется, что сначала здесь кто-то собирался устроиться надолго, сделал из совсем уж старых машин баррикады в ключевых местах, использовав то, что обычно хранится в гаражах. Но потом что-то пошло не так. В проулках валяются вещи, какие-то шмотки… В защищенном тремя баррикадами пятачке толкутся два зомби. У одного из них на спине что-то висит. Я бы сказал, что это оружие. Хотя, конечно, могу и ошибаться. Мне отсюда виден наискось по груди широкий вроде бы оружейный ремень и что-то торчащее снизу. Ну очень на оружие похоже. Хотя…
Мой друг в самую перестройку был в Лондоне. Хотел найти подработку. Сопровождали его как гиды двое курдов – они там учились вместе и были ему обязаны столь многим, что помнили, даже перебравшись в Лондон. И попалось ему на глаза объявление о выгодной работе в Израиле. Отправился уточнить, что да как. Курды следом.
Приехал. Конторка, сидят двое хасидов. Увидели вошедшую троицу, перепугались до невозможности. Дружок мой стал задавать вопросы. Очень скоро выяснил, что предложение не слишком качественное – работа в сельском хозяйстве только, заработает сельхозрабочим за тот месяц, что у него есть по визе, меньше, чем отдаст за билеты, страховку, еду и жилье. Ну и, разумеется, в субботы работать. И никаких развлечений. Курды как могли помогали в беседе, благо считали, что по-английски они говорят лучше – уже год чай в Лондоне живут. Хасиды держались стойко, но видно было, что чем дальше, тем больший ужас на них находит. До полуобморочного состояния.
Дружок мой вежливо попрощался. Курды тоже.
Вышли на улицу.
В конторе хасиды с облегчением упали в обморок.
И тут моего дружка ржач скрутил.
Просто он посмотрел на ситуацию со стороны.
И увидел глазами хасидов, как в контору по найму сельхозрабочих приходит субъект славянской внешности, в костюме с галстуком, как полагается любому из КГБ, с двумя бородатыми брюнетами-телохранителями в арафатках, причем у одного под курткой на спине автомат, и начинает, явно глумясь, задавать идиотские вопросы. Какая развлекательная программа, например. А телохранители все время обещают надрать задницы и сыплют всякими булл и дог шитами и факингами. И уходя, телохранители – грубые мерзавцы – говорят сакраментальное: «Ай вилл би бэк!» – С явным намеком.
Хасиды ж не в курсе, что арафатки выгодно куплены на грошовой распродаже. Что это курды, а не палестинцы. Английский язык курды учили по боевикам в кино, и потому речь у них своеобразно заточена (смотрели «Терминатора» и «Карты, деньги, два ствола»), а самое главное – под курткой, на широком брезентовом оружейном ремне у курда – зонтик. Без солидного зонтика в Лондоне никак, а предыдущий зонтик у курда в метро негр украл, и потому новый зонт курд предусмотрительно носил ПОД курткой.
Только вот что-то не верится, что здесь на спине зонтик висит…

Что и подтверждается, когда несколькими выстрелами зомби укладываются на снежок. Ильяс в этой детской стрельбе участия не принимает, идет интенсивный разговор с Андреем.
Результат быстро сообщается, мы и соскучиться не успели. Причем результат обескураживающий: Андрей засек не меньше шести шустеров. А может быть, и морфов. Только одного удалось подстрелить, остальные тут же попрятались. Этого на десяток обычных зомби как-то чересчур много. Спецом их откармливали, что ли?
Ильяс делит команду на две группы. Часть тех, кто в стрельбе не гигант, остаются тут и контролируют местность. А две группки, двигаясь параллельно по крышам, аккуратно чистят проходы и те гаражи, которые открыты настежь.
Мне достается вид на залив позади гаражей. Ну настолько пустынно, что хоть в кресло садись и листай журнальчик. Хорошо хоть стоящий рядом Саша комментирует то, что видит, глядя на действия наших.
Со стороны чистильщиков то и дело коротко хлопают выстрелы. Одиночные, спокойные.
Оп! Рация заработала.
Спокойный голос Ильяса – просит меня подойти к ним. Передаю сектор под наблюдение соседям и припускаю по громко гукающим под ногами крышам. К счастью, тут перебираться через пространство проезда не надо. Добегаю. Ильяс стоит с винтовкой в руках и показывает пальцем, куда глянуть. Туда как раз смотрят старший сапер и Крокодил.
Внизу, у противоположных через проезд ворот гаража, лежит женский труп, с виду совершенно обычный, даже в не слишком бы и испачканной одежде. Короткая куртка, джинсы, сапожки с обломанными каблуками. Ну толстушка была. Ничего особенного.
Говорю это саперам. Тогда Крокодил манит меня пальцем и тычет себе в зубы. Перемещаюсь к нему. Вижу лицо покойницы. Вид-то меняется. Ага, не совсем уж и обычный – это ж скорее недоморф, как те, которые валялись в куче упокоенных на заводе. Она в одежде, только вот не толстушка – это я теперь вижу. Мертвые толстяки сильно распластываются. А эта круглит спиной, значит, не сало. Пасть изменилась, зазубела.
Что с черепом – неясно. Видно, здесь как раз та лежит цель, по которой Андрей из слонобоя попал. М-да, получается, Николаич прав оказался – стая тут. Несколько недоморфов. Как и получается у хищников, если зверь здоровенный, как морф, он охотится в одиночку. А мелочь пузатая сбивается в стаи. Шестерых Андрей видел. И сколько их получается всего?
– Что скажешь? – слышу голос Ильяса.
– Недоморф. Не успела отожраться.
– Заметил, где лежит?
– Ну да, у гаража.
– Не о том речь. Она нас должна была подманить, чтоб мы сюда пошли. А остальные оказались бы сзади. И напрыгнули бы со спины. А раз ее Андрей тут же снес, остальные и затихарились. Но они рядом.
– Пикантно.
– Еще бы. Но они все ж не морфы. Скорость чуть выше, чем у людей, силы чуть больше. Но не морфы.
– Зато стая. Возможно, и вожак есть.
– Это да, возможно.
Ильяс подзывает связиста-ботана. Требует от местных, чтоб прислали подкрепление. Те упираются: что-то гаражи эти у них пользуются каким-то суеверным страхом. Наш командир угрожает вообще свернуть операцию. В конце концов мы можем гонять этих недоморфов по здешним закоулкам вечно, так и будем кругами бегать.
В итоге присылают с десяток парней и мужиков с разномастным оружием. У одного солидный снайперский карабин, сразу видно, что элегантный и дорогущий. Пара человек с помповушками, у пятерых самое что ни на есть охотничье оружие в виде двустволок, остальные с разными модификациями «калашниковых».
Некоторое время уходит на инструктирование. Когда можно надеяться, что нам не начнут стрелять в спину, продолжаем движение. Один из мужиков проговаривается: были кроме пропавших и еще потери. Пытались нахрапом разобраться. Пришли сюда трое самоуверенных храбрецов. Потом пальба, вопли – и все. Спрашиваю:
– Нет ли среди упокоенных этих ребят?
Нет, вроде нету.
Людей не хватает категорически. Ну никак не охватить все эти проулки-закоулки.
Да еще вроде и стайка недоморфов тут околачивается, что тоже душу греет.
Однако чистить все равно надо. Причем так, чтобы и атаку не прозевать, и за спиной кого не оставить шибко дружелюбного. И конечно же Ильяс жаждет и тут не зря время потратить, а насчет трофеев разжиться. Куркуль он еще тот, никак не уступит в этом Николаичу.
Местные тем временем, озабоченные стаей, подгоняют пару ПОТов в дополнение к двум нашим. Толку только от них мало. Мы-то внутри, а машины – снаружи гаража. Наконец решаемся. Первая тройка притаскивает железную лесенку и спускается с крыши в проезд. Сапер Правило раздобыл связку электродов. Мы уже видели, что замки на гаражах попилены болгаркой, но вот проушины вроде целые. И можно металлическим прутком достаточно неплохо заблокировать гаражные ворота.
– Премародеризация, – поясняющим голосом говорит Саша.
Ильяс превзошел сам себя. Вроде и все сектора перекрыты, и прикрыты огнем в случае чего работающие внизу, но вижу, что он волнуется не на шутку.
Перебираемся на следующий ряд крыш. Тройка впереди, тройка внизу. Остальные тоже бдят. Минут через пятнадцать все это начинает напоминать что-то волнующее, например сбор морковки с грядок. Чувствую, что задумался, а это нехорошо, встряхиваюсь.
Дальше все происходит как-то сразу. Бахает выстрел с колокольни, опять громкое и мокрое чпоканье неподалеку, и тут же заполошная стрельба – наши партнеры лупят и ребята наши. На слух если брать – то очередями бьют все стволы. В моем секторе никакого движения, но вот Саша рядом трещит короткими, и мне по каске звякающими струйками бренчат гильзы. Как бы за шиворот не залетела какая, начну тогда прыгать.
Стрельба стихает, как и началась, резко и сразу. Недолго и длилась, по магазину не расстреляли. Залязгали – перезаряжают.
– Что там? – окликаю Сашу.
– Да разом с десяток мертвяков выскочило с разных направлений.
– А попали?
– Ага. Четверых точно сняли.
Вот черт! Они что, размножаются?
Не, бред. Тогда откуда эти недоморфы? Только пропавших восьмеро. Правда, трое дети, в них мяса немного. Но все равно те герои, что сюда сунулись, понадеявшись на мощь своих автоматов… Идиотская арифметика, а никуда не денешься, десяток недоморфов – это неприятность куда большая, чем шесть недоморфов.

Все-таки подстраховываясь и часто останавливаясь для пешей разведки, Виктор подобрался к интересовавшей его автомастерской с другой стороны. Оставил машину, вынул ключи. Подумал, показал Ирке, в какой карман спрятал. Очень осторожно выбрался на край кустарника, которым эта деревушка была окружена.
По первому впечатлению здесь были явно живые люди. Четко видно. Один дым из труб чего стоил. Виктор поводил биноклем. Послушал собачий лай. Проводил взглядом бабу, тащившую какие-то ведра, судя по всему полные. Навстречу бабе шел мужик с досками. Ага, за плечами ружьецо-двустволка. Что-то сказал бабе, та пустилась чуть не бегом. Да и вроде как и свинки тут – ветерком запашок принесло. В общем, деревенская идиллия.
Ирку почти колотило, не то от страха, не то от возбуждения, и она порывалась уже и дернуть прямо в деревню, которая, к удивлению Вити, оказалась несколько больше по размерам – и домов с десяток, и мастерская, и свинарник… Когда он тут останавливался по делу, то ли не обратил внимания, то ли еще что. Сейчас он находился со стороны, дальней от дороги и автомастерской. Близко стояли два типовых деревянных одноэтажных дома, достаточно древних с виду и с такими же чахлыми палисадниками и сараюшками. Подальше еще несколько домиков, один новодельный, каменный.
Понаблюдав с полчаса и не заметив ничего нового, разве что двое мужиков стали двуручкой пилить дрова да другая баба принялась таскать воду из колодца, как заведенная мотаясь туда-сюда, Виктор неохотно согласился с планом Ирки – запустить ее как агентурную разведку. Ирка напялила на себя что-то из гардероба покойной бабки, став сразу на пяток лет старше и словно горбатее, потерла себе лицо испачканной о кору ближней елки ладонью, отдала Витьке оружие и собралась вылезать из кустов.
В последний момент Витя ее придержал. Во-первых, срезал ей дубинку-посох на всякий случай. Во-вторых, велел дать крюка и выходить так, чтоб не отсюда, не от машины.
Ирка кивнула, нервно облизнула губы и двинулась пригнувшись, делая петлю.
Витя огляделся и вновь приложился к биноклю.
Ирка отнеслась к приказу ответственно – дала крюка на добрых полчаса. Наконец уже извертевшийся на своем сером полипропиленовом коврике, Виктор увидел свою суженую-ряженую. Та шла навстречу бабе с ведрами и приветливо махала рукой. Баба поставила ведра на снег, заозиралась по сторонам. Собачонка подбежала к женщинам, стала брехать тонким голосишком, размахивая хвостом так, что завиляла вся задняя половина собачьего тельца. Неторопливо подошел мужичок, тот, с ружьем за спиной.
Постояли так несколько минут, о чем-то разговаривая, и Ирка с мужичком пошли к тому новому дому. Вроде бы мирно пошли, и потом их закрыл стоящий рядом с новостройкой дом синего цвета. Теперь оставалось только ждать. При удачном раскладе Ирка через полчаса должна была выйти в просматриваемое пространство и дать знать, что тут такое.
Стрелка часов словно прилипла к циферблату. Полчаса ползли как машины в вечерней пробке на Лиговском проспекте. Виктор то брался за бинокль, но там, в деревне, все было так же тихо и спокойно, то слушал, что творится вокруг. Лес шумел под ветром, шуршали ветки, какие-то птахи уже вовсю по-весеннему звенькали и тинькали, но ничего тревожного не обнаруживалось и в лесу.
«Наверное, там сейчас Ирка язык расплела, и все из ее головы выветрилось», – с неудовольствием подумал Виктор.
Но до отведенного на контакт с местными представителями человеческой цивилизации времени оставалось еще куда как много минут.
Витя в который раз снова прикинул свой арсенал. Получилось то же, что и раньше, – ДП на сошках, три полных диска к нему, полсотни винтовочных патронов из магазина, на всякий случай, Иркина помповушка, три десятка патронов с картечью и пулями к ней, да пара ПМ с запасными обоймами. Все пристрелянное, почищенное, смазанное. Вполне достаточно. Ну не общевойсковой бой вести, но обидеть куда как более серьезного противника, чем пяток мужиков с двустволками. Так и Виктор зря время не терял и вполне насобачился бить из «дегтяря» с разных положений, и в том числе отсекать по одному выстрелу или давать короткие очереди – по два или по три патрона, что оказалось не столь уж и хитрым делом. Техника вполне это позволяла.
Лежать было весьма прохладно, но Витька не мерз, наоборот, жарко было. В голову закралась мысль, что очень нелепо выйдет, если Ирка сейчас придет к нему и скажет:
– Хватит тебе тут бока отлеживать, заезжай давай, я обо всем договорилась.
И посмотрит еще сверху вниз. А он начнет собираться, да еще ронять что-нибудь, и вообще… Или вообще Ирка не соблаговолит ноги бить, а пришлет какого-нибудь пацаненка. Витя даже разозлился заочно и на Ирку, и на этого гипотетического пацана, но потом сообразил, что никаких пацанов в деревне не видел. Ну да, тут же ни школы, ни чего другого детского поблизости нет – какие дети? Разве что из города могли приехать, спасаясь. Но городской мальчонка черта лысого просто так побежит к незнакомому дядьке, как же, городские задницы от стула не оторвут. Скорее его деревенская бабушка побежит.

Не успеваю прийти к сколько-нибудь ясному пониманию ситуации, а пальба вспыхивает снова, причем бабаханья нашего главного калибра с колокольни уже не разовые, а садит Андрей одну пулю за одной. Страшно хочется повернуться, но мне уже не раз говорили: дали боевую задачу, сполняй с усердием и не умничай. И когда прямо передо мной за край гаражной крыши хватаются две руки в рваных перчатках, я успеваю только порадоваться, что не повернулся. Еще у меня хватает ума прикинуть, куда пули из «калаша» пойдут – не зацепят ли стоящий чуть поодаль ПОТ или там вокзал. Не зацепят. Славно, я начинаю стрельбу, целя в правую кисть. Успеваю заметить, что попал, и потому вымахнувший на крышу в трех метрах от меня приземистый мужичок из-за подломившейся перебитой руки (или лапы) заваливается в сторону и прямой победный прыжок его проваливается, получается скомканным, кидает недоморфа вбок, в сторону выбитой опоры.
До меня доходит, что я дал истерически длинную очередь, сводя траекторию его башки со струей пуль. И к моему дикому счастью последние из этой струи находят мозги напавшего. Руки не очень слушаются, тем более что я нелепо отпрыгиваю спиной вперед. Совершенно инстинктивно, лишь бы подальше от разинутой в метре от моего ботинка зубастой пасти. Второй магазин. Скорее, на замену, патрон в стволе, передергивать не надо – и тут же передергиваю затвор зачем-то, патрончик вылетает и прыгает по крыше. Черт, первый магазин на крышу упал, наклониться нельзя. Может, гость был не один.
– Третья, четвертая тройки – на исходную, бегом!!! – орет Ильяс.
Ну, на исходную – это значит вернуться на тот ряд крыш, с которого начали. Опять топот сапог по гаражам. Разворачиваемся, готовы к стрельбе. Местные побледнели, вцепились в свои автоматы и ружья. Наши первая и вторая тройки перекатами бегут к нам, прикрывая друг друга, но при этом что-то панически вопят, каковой маневр мне непонятен – в первых тройках у нас костяк, самые обстрелянные, паника не их стиль. Это наша четвертая – вообще из меня с Сашей, а в третьей Надя с курсантами… Некомплект у нас.
Мужики, пасущие, как я чуть раньше, берег и пустырь, начинают оборачиваться, но я рявкаю на них, чтоб свой сектор блюли. Приятно рявканьем свой страх прикрыть и убедиться, что твой страх неодинок, есть бояки и боячистее.
Панические вопли и показушное бегство сработали – теперь я сам вижу третью волну недоморфов, купились на старый азиатский трюк. И их, черт возьми, десятка два! Но сейчас-то у меня фора в дальности. И теперь приклад в плечо и прицельные очереди коротенькие. Атака кончается быстро, нарвавшись на плотный огонь. Упыри тут же снова прячутся. Только двое не успели, вдобавок к тем, кого удалось свалить сразу, – один пытается удрать по проезду, и по нему с азартом лупят местные мужики. Другой, видно, с перебитой ногой, оказывается под огнем и Сереги, и Ильяса. Андрей почему-то бахнул всего пару раз… А на крышах при беглом осмотре не меньше дюжины тел… И это только те, кого мне отсюда видно.
Подбегает взмокший Ильяс:
– Уф! Видал миндал, а?
– Да их тут сотни!
– Сотни не сотни, а много. Какие мысли?
Я задумываюсь, хотя вообще-то подозрения и раньше были.
– Ну мне кажется, что те, кто тут обосновался, зря головы людям резали. Трупы-то кидали за пределы гаражей. Вот и раскормили себе на радость толпу недоморфов. А от толпы недоморфов за такими баррикадами не отсидишься, да еще если с окружающими воевать. А недоморфы в этой заварушке отточили умение. Да что ты спрашиваешь, не зря же обезьянье бегство с воплями устроил, а?
– Были такие мысли. Только не отвлекаясь, сколько тут недоморфов выходит? Из расчета кэгэ мяса на морфирование?
– Ну не знаю, я такое диетпитание никогда не рассчитывал. Так, среднепотолочно – с полсотни. Минимум. Да еще и какой-то заковыристый морф в придачу.
– Бибини развесистые!
Командир начинает бурно общаться с Андреем, потом прерывает разговор, чтобы наорать на водилу приданного ПОТа – тот собрался ехать в обход, «чтоб перерезать пути отступления мертвякам». Водила этот явно про «золотой мост отступающему врагу» не слыхивал.
Опять раскатисто и как-то по-пушечному бахает Андреев слонобой.
– Короче, так, – говорит Ильяс старшему из местных, – пока ваши не соберут тридцать человек толковых стрелков, мы не рыпнемся ни шагу. Такие пироги с котятами. Минимум тридцать стрелков! Да, и собак с собой не меньше трех. С поводырями. И в ПОТы комплект стрелков. Либо через час мы отсюда сматываем.
– Никто вас отсюда не повезет, – возражает старший местный, долговязый, с простуженным басом.
– Ничего, мы по льду пешочком. До завода как-нибудь дочапаем. Куда магазин дел? – неожиданно оборачивается Ильяс ко мне и тычет пальцем в пустой карман на разгрузке.
– Ну обронил… На крыше…
– Ай, молодца! – И повернувшись к долговязому басу: – Я серьезно, между прочим, время пошло.

Мы сидим на крышах гаражей и ждем. Противник тоже затихарился. Андрей подстрелил еще одного, нахрапистого, и пока не видит больше целей. Тишь да гладь, только вот мы и трети гаражного хозяйства не прошли. Ракурс совершенно необычный: в таких гаражных хозяйствах бывал часто, что ряды гаражей, поставленных к проезду передом, к соседу – задом. Сами гаражи кто во что горазд. Металлические ворота с внушительными замками, которые ворюги уже наловчились обходить, срезая болгарками петли ворот. И в каждом гараже куча всякого хлама, от мешков с картошкой до старых покрышек, разного железа, стеклянных банок, всего того, что выкинуть бы надо, а жалко. Так что в целом вид привычный. Но я ни разу не сидел на крыше.
– Ишь ты! Глянь-ка, похоже, денег внизу накидано! – Глазастый Серега тычет пальцем.
Действительно, в проезде метрах в двадцати на асфальте что-то знакомо-цветастое.
Только сейчас понимаю, что это купюры в россыпи – пятисотки, сотни и полтинники. И довольно много.
– Э, кому они на фиг нужны!
– А у моих опять все вклады гавкнулись, третий раз уже, – грустно замечает Вовка. – То гайдаровская реформа, то кириенковский дефолт, теперь вот еще и это.
– Деньги не должны лежать, они должны работать! – наставительно заявляет сидящий по-турецки рядом с Вовкой Ильяс.
– У тебя что, совсем ничего не пропало?
– Я умный, хитрый, предусмотрительный, корыстный и эгоистичный! – хвастливо и высокомерно заявляет Ильяс.
– Мания величия! Сейчас скажет, что его фамилия – Рабинович. То есть Абрамович! – смеется Вовка.
– Мне моя фамилия нравится больше. Но благодаря тому, что я умный, я грамотно вкладываю средства.
– Это куда?
– В своих детей. Это самое лучшее вложение денег.
– Брось, сколько уже раз слыхали – ребенку ни в чем не было отказа, как сыр в масле купался, а потом ему не купили очередную навороченную фигню, и он мамашу зарезал, так огорчился. Деньги тут мало что значат!
– А вот и нет. Просто дети – это такой банк, который принимает только свою валюту. А всякие другие – доллары, евро – котируются на уровне монгольских тугриков прошлого века.
– И какая же валюта, о мудрейший и коварнейший, принимается детским банком? – со всевозможным почтением и восточным подобострастием в голосе обращаюсь я к Ильясу.
– Время. Терпение. Забота. Внимание. Вы записывайте или лучше высекайте на камне, ибо воистину велика истина. Заниматься с детьми надо, учить их своим примером, собой показывать, как жить надо, играть с ними, на вопросы отвечать. А если только деньги давать, то это не родитель, а банкомат. А банкомат хорош, пока деньги дает. Не дал денег – плохой банкомат! Получи мамаша в репу!
– Да ты философ! Диоген!
– В бочку его, в бочку!
– Дураки! Просто у вас еще детей нет. Потом еще меня вспомните – точно говорю.
– Ну ладно, запомним. А сейчас-то какой план действий?
– План простой. Но настоящий военачальник не доверит его даже своей ночной подушке! А уж вам, разгильдяям, тем более. Вот подтянутся эти портовые, тогда и скажу, – ставит вещи по полкам командир.
Портовые неожиданно подтягиваются кучей, и их больше чем полста да с собаками. Вот те раз! То было проводника не найти, то толпой повалили. И собрались быстро.
– Ишь, зачесались! – отмечаю я неочевидный для моих товарищей факт.
– Трофейщики! Почуяли, что тут зачистить можно, вот и поперли, – бурчит сердито Вовка. Не нравятся ему конкуренты.
– Может, у них тут их собственные гаражи, как у нашего гидрографа, – зрит в корень проблемы Ильяс. И тут же недовольно замечает: – А так, конечно, трофейщики. Мы тут патронов пожгем, а они все сладкое съедят, пока мы героически будем героить…

Обсуждение плана действий занимает немало времени. Собственно, он и впрямь прост – действуем, как раньше, только уже пройденное нами место закрепляется сразу местными. Нас с Надей грубо изгоняют из числа штурмовой пехоты, заменяя водолазами.
Не могу сказать, что меня это сильно огорчает. Расстояния тут небольшие, и против еще петровского устава пехоты мы не грешим. А надо заметить, что в отличие от просвещенной Европы, в уставе русской армии, авторство которого принадлежит Петру I, предписана помощь раненым во время боя. В прусском уставе помощь раненым была предусмотрена лишь после боя. Французский и английский уставы того времени помощь раненым не предусматривали вообще. Мало кто это знает, к слову. Сам в свое время удивился…
Доходим до ПОТа, присоединяемся к Демидову. Тот уже весь извертелся, и если б не чеканно высказанное обещание отправить его обратно в крепость, коли вздумает тут бегать, данное Андреем от лица всей команды, то, наверное, и удрал бы. Правда, Ильяс ручку от дверки в фургон забрал с собой, но, может быть, бездомный не потому остался сидеть?
Теперь сидим втроем. Кроме нас еще местный паренек с охотничьим СКС. Немногословный и вроде испуганный нашим соседством. Распределили амбразуры. Моя в правом борту.
Пищит рация. Ильяс снизошел. По его плану, когда дожмут недоморфов к краю гаражей, они либо пойдут в последнюю атаку, либо попытаются смыться. Вот тут-то мы и выдвинемся им наперерез. Как мотокавалерия. И довершим преследование разгромом отступающего противника.
Ну, прямо как война со злобными готтентотами. Или зулусами.
Но вообще-то все правильно, по канонам. Тот же Наполеон продул войну по простой причине – в России потерял кавалерию. Потому насовав по сусалам Блюхеру, не смог выполнить то, что всегда делал, – добить отступающих в беспорядке противников лихим кавалерийским ударом. Удирающую вражескую пехоту своя пехота догнать не сможет – скорости равны, а вот кавалерия догоняет отлично и вырубает под корень или забирает в плен. Рассыпавшиеся разгромленные пруссаки собрались снова в кучу, отряхнулись и вовремя явились на поле Ватерлоо.
Кавалерист прошлого – это как танкисты сейчас. Обучать его следует долго, и главное – без практики никак. Что любопытно, и лошадку тоже надо учить: и чтоб слушалась, и строем ходить умела, и пальбы не боялась. То есть после похода на Москву и лошадей набрали, и людишек хватило. Да только мало человека назначить кирасиром и выдать ему блистючую кирасу, шлем с черным конским хвостом на гребне и тяжелый палаш. Он остается штатским лопухом в каске и кирасе. Надо еще учить и учить. И строю, и рубке. А времени и не хватило. И загремел Боня в Робинзоны Крузо с прислугой. Скучал, говорят, сидя на острове…
Мы тоже скучаем. Нервы напряжены, ждем у моря погоды.
Говорить совершенно не хочется. Только Демидов что-то бурчит себе под нос. С трудом ухитряюсь расслышать что-то вроде: «Меня засосало опастное сосало…»

Стрельба вспыхивает еще дважды, и тут наша коробочка так резко дергает, что чуть не валимся с ног долой. Ну да, отвыкли как-то с Вовкой-то в шоферах. Прыгает по кочкам машина недолго, и в рамке грубо пробитой амбразуры вижу, что мы выскочили за гаражи: пустырь вроде и пруд какой-то. Тормозит чертов водила не хуже, чем стартанул. В первый момент только б удержаться – и в прямом, и в переносном смысле, чтоб не завалиться и не материться.
В амбразуру видно, что наши все же добились своего: по пустырю шустро утекает несколько человекоподобных фигурок, хорошо, что на одной из них ярко-красная куртка, – заметно, где бегут. Дальность тут смешная – метров сто пятьдест, а с упора так вообще пустяки. Чуток впереди тоже кто-то лупит очередями, да и наши на крышах не стесняются.
Бегущих через пустырь становится все меньше и меньше, падают один за другим, потом высыпает еще с десяток – наши додавили тех, кто был в гаражах. И тут, как на грех, с противоположной стороны бойко выскакивает разукрашенный полуободранной рекламой ПОТ. Мне отсюда видно, что он лихо сшибает бампером бегущего недоморфа и тут же резко тормозит. Либо я очень сильно ошибаюсь, либо дурень-водитель залихватски выскочил на директрису стрельбы, заслонил машиной улепетывающих и получил предназначавшиеся им пули… Ой, похоже!
И минуты не проходит, как зуммерит рация у Нади, а водила опять дергает, грыжа пупочная, и прет как раз к стоящей машине. Паренек начинает бахать из своего карабина в свою амбразуру, но думаю, что зря – мотает его немилосердно.
Опять тормозим. Надя наконец дотягивается до рации, выслушивает, зачем-то несколько раз кивает головой, словно не с рацией говорит, потом поднимает лицо:
– Раненый у нас. Сейчас ребята организуют переноску, нам вылезать запретили. Сюда притащат.
Черт, так хорошо все шло, так удачно. Надо же, под самый конец…
Надежда Николаевна уже расстегивает свою медицинскую сумку и тянет оттуда резиновые перчатки. Ну да, разумно, мне тоже не помешает, не стоит возиться в чужой крови грязными руками… Да и кровь у него тоже может быть куда как неполезна. Мало ли чем он болеет, этот дурачина.

Виктор прождал отведенные полчаса, потом еще пятнадцать минут. Ирка не пришла, не прислала ни мальчонки, ни деревенской бабки. И это было очень плохо. Очень плохо.
Делать нечего. Значит, подруга влипла во что-то гнусное. Надо идти выручать. Зря бабу послушал. А с другой стороны, что оставалось?
Виктор подумал уже о том, чтоб взять и смыться. Раз такая умная, пусть сама и выкручивается, но это было первым и, как он трезво оценил, дурацким порывом. Надо выручать.
Еще раз тщательно оценил местность. Прикинул, что если идти, прикрываясь дровяным сараем, а потом, перебравшись через полусгнивший заборчик, добраться по огороду до того домишки, то вряд ли кто заметит. Там можно выбраться как раз к поленнице и вдоль нее – до бабы у колодца. А дальше будет видно. Поднялся и, пригнувшись, взяв «дегтяря» на изготовку, тихо пошел намеченным маршрутом. Главное, не суетиться, не делать резких движений – они привлекают внимание лучше всего, а внимания пока Виктору не хотелось вовсе.
Снега в огороде оказалось больше, чем он думал, проваливался по колено. Паршиво, и следы видны, и, если что, обратно бежать будет тяжело. Перевел дух, прислонившись спиной к серым доскам сараюшки.
«А что, если заглянуть в дом? Он на задворках, убогий, но жилой. Глядишь, что и узнаю, прежде чем выскакивать-то. Выскочить-то я всегда успею. Только вот тут выигрыша мне никакого. Мне и одного выстрела дробью хватит, а вертеть тяжеленным «дягтерем» посложнее будет, чем двустволкой… Можно, конечно, идти с пистолетом или помповушкой, а «дегтяря» на плечо закинуть… Нет, лучше уж так. Спокойнее. Так, вот дверь. Не видал никто? Не видал. И ладненько…»
Виктор тихонько пихнул входную дверь и скользнул в темноту сеней.

Маленькая площадка у входа, три ступеньки вверх – это он разглядел, когда закрывал за собой дверь. Потом тихо постоял, пока глаза привыкли к полумраку, и двинулся вперед, ступая так, как писали во многих пособиях – мягко перекатывая ногу с пятки на носок. Чертовы доски пола не знали о бесшумной походке ниндзя и скрипели. И ступеньки тоже. Все внимание ушло на соблюдение тишины, а потому некоторое время Виктор прикидывал, – куда идти. Потом сообразил, что справа явно вход в сарай, а вот коридор из сеней налево – в дом. Так же тихо он свернул влево, и, когда обернулся на тихое шкрябанье, было уже поздно.
Все-таки ручной пулемет оказался длинноват для узкого прохода, и край приклада зацепил висящее на вбитом в стенку гвозде здоровенное корыто, которое мягко подалось в сторону. Ручка лохани соскользнула с торчащего почти горизонтально гвоздя, и оцинкованная дрянь медленно и величественно, как дирижабль «Гинденбург», пошла вниз, гулко грохнула об пол и поскакала, не теряя солидности, по ступенькам только что пройденной Витей лестницы. Ясно, что такой тарарам не остался незамеченным. Дверь в теплую часть дома открылась, и старушечий голос спросил:
– Кто там?

Я вижу в свою амбразуру, что к нам бежит троица наших саперов. Пальба с гаражей утихла, зато наш сосед задербанил из своего карабина, то и дело вставляя новые обоймы. Саперы добегают до кабины нашего водилы.
– Ты с дуба рухнул, дятел птичий? Сися мамина, ты куда выперднулся, притырок? – орет Крокодил.
Точно, сейчас будет смертоубийство: сначала одна ПОТ, а потом и наша выкатились так, что закрыли удирающих недоморфов. О, точно, это легко узнаваемая по сочному звуку оплеуха, причем добротная, увесистая. Надеюсь, это нашему водятлу прилетело.
Пора, пора вылезать. Киваю Надежде и Гаврошу, выпрыгиваю из кабины, они следом.
Метрах в пяти валяется врастопыр тело недоморфа. Сначала я пугаюсь, но потом вижу выходное отверстие, превратившее лицо бывшего человека в дыру на полголовы, и понимаю, что это создание уже неопасно.
К нам набегает еще с десяток человек – и наши, и портовые. Лай стоит до неба, водила нашей машины держится за морду – явно словил плюху, за него вступаются какие-то мужики, наши тоже тут же. Вот-вот начнется потасовка.
Успеваю схватить за рукав прибежавшего (еще бы!) Фильку:
– Филя, сделай хоть что-нибудь. Тут же сейчас стенка на стенку будет и еще и со стрельбой!
Водолаз легко выворачивается из моего хвата и рявкает:
– Сам вижу, ранеными займись!
Вона как! Уже не один раненый!
Мой приятель ввинчивается в толпу, следом за ним те, кто с нами приплыл, и те, кто Леньку искал. Страсти в толпе накаляются, слышу особо громкие ругательства, в основном мат-перемат переливчатый и многоколенчатый, но улавливаю и необычное:
– Минустрация ходячая!
– Сам гарила валасатая!
– Амандыры шыгарамын!
– Раха пелуда, педасо де идиота, энано нарис! – последнее звучит совсем неожиданно, тем более что голос явно Сашин.

К моему глубокому облегчению, раненый оказывается все-таки один. Вид у него жуткий – вся физиономия в кровище, руки, которыми он за лицо держится, тоже, но характерных признаков пулевого ранения я не вижу. Страшно хочется дать ему в ухо, но вместо этого ласковым и успокоительным голосом начинаю его убеждать убрать от лица руки и позволить мне посмотреть, что там у него. Моргаю со значением Наде и пытаюсь носом показать, что пока лучше бы ей поглядывать по сторонам. Она неожиданно делает совершенно другой вывод, решительно кивает и вслед за Филей ввинчивается в толпу.
Не, так дело не пойдет!
– Идти можешь? Слышишь меня? Идти можешь?
Он может. И потому я дотягиваю его до салона его же собственной машины – так с открытой дверью и стоит его барабайка. Попутно отмечаю, что стекло кабины расхлестано вдрызг, и, скорее всего, морду ему посекло именно битым стеклом. Когда наконец он убирает руки и мне удается протереть тампоном с фурацилином (не хотел брать банку с жидкостью, ан пригодилась!) его морду, понимаю, что не ошибся, – вся кожа в мелких ранках, неглубоких, но сильно кровящих. Это, впрочем, ерунда – вот глаза он не открывает, как бы туда не залетело.
От души мажу ему ранки зеленкой, борясь с сильным, властным желанием написать ему на лбу, как наименее пострадавшей части тела, что-нибудь характеризующее моего пациента, но опять же сдерживаюсь.
Черт его знает. Может быть, чеховские герои-врачи и относились ко всем своим пациентам иначе, но сейчас то ли пациенты другие, то ли врачу милосердие стало чуждо в ряде случаев, но когда за помощью обращается очередной придурок, никак не получается ему сочувствовать. Глава семейства, спьяну решивший позабавить жену тем, что пробьет башкой дверь, обдолбанный наркоман, просветленно понявший, что умеет летать и действительно пролетевший с четвертого этажа, водятел, на спор маханувший по встречной полосе и не выигравший спор, потому как на второй минуте воткнулся в легковушку с пенсионерами, или любовница, в припадке ревности стрельнувшая своему бойфренду в мошонку из травматического пистолета, а потом от страха порезавшая себе руки и потому требовавшая от прибывшей бригады первоочередной помощи себе любимой. Кстати, потом накатала жалобу на нечуткого Петровича – тот занялся мужиком, а на ее порезы глянул мельком и посоветовал наложить пластырь, чем обидел эмоциональную дуру до глубин души, если таковая у нее была.
К слову, если кто режет себе кожу на запястьях, демонстрируя якобы стремление к самоубийству, то такового можно смело из суицидников вычеркивать. Ибо это демонстративная истерическая показуха, не более того. Тот же Петрович после разбора жалобы злобно заявил, что ввел бы в список медицинских лечебных процедур еще и интенсивный массаж ягодичной области таких пациентов массажером типа ПДМ, и расшифровал аббревиатуру как «палка деревянная медицинская». Впрочем, тот же способ лечения Петрович предлагал и в других случаях, даже в токсикологических, когда, например, посреди зимы пришел вызов на «укус кобры». Думали – люди шутят, но все оказалось верным: пациент в припадке чуйвств решил поцеловать жившую у него в террариуме кобру, а она была против, вот и укусила. В отличие от Вещего Олега пациента спасли, но вот отношение к нему…
Мой приятель фельдшер на некоторые вызовы брал с собой баллончик с кислородом – в качестве ударного инструмента вполне пригождалось. Как еще можно переубедить пациента не бить лекаря с целью грабежа? А дачей кислорода. Прямо в баллоне. По хребтине. Кстати, помогало. Видимо, предки лучше понимали рефлекторную связь между ягодичными мышцами и корой головного мозга.

С глазами у моего пациента и впрямь беда. Левый открывается нормально, а вот правый… Правый открыть не получается. Насколько выходит его глянуть и по жалобам судя, влетел парню осколок стекла, и хорошо если один. Старательно объясняю, чтоб поменьше вертел глазами, и забинтовываю голову, подложив салфетки на глазницы. Тут ведь какая проблема – глаза у большинства людей двигаются синхронно, а если в глаз попал осколок, лучше, чтоб глазное яблоко не двигалось, меньше повреждений будет. Но если другим глазом пострадавший будет вертеть, то соответственно так же будет и поврежденный глаз двигаться. Потому, если есть возможность, лучше завязать больному оба глаза. Успокаиваю, насколько могу. Вроде сидит тихо, не рыпается. Успеваю обезболить и наконец глянуть через неаккуратно пробитую амбразуру, что там, за пределами кузова.
Все же до драки дело не дошло. Шум несколько стихает, мужики начинают, перебрехиваясь, расходиться. Во всяком случае, наши отходят к машине, где сижу я.
Сапер Правило просит остальных отойти метров на несколько и встает с Ильясом прямо под моей амбразурой.
– Ну? – довольно грубо говорит Ильяс, набычившись и держась явно неприязненно.
– Не нукай, не запряг. То, что сейчас произошло, твоя прямая ошибка, – спокойным голосом констатирует сапер.
– Знаешь что, ты мне не мамаша и поучать меня не надо! Я таких учителей вертел пропеллером на одном месте! – огрызается наш главнокомандующий.
– Таких не вертел. А если не хочешь зазря своих людей угробить и себя туда же – изволь слушать. Или слушаешь, или я своих увожу. Мне эта похабель не по душе, – по-прежнему спокойным, ровным голосом отвечает Правило. – Я этим моторизованным кретином не командую! Этот долговязый говорит, что человек не их, а со складов. С какого это интереса мне за действия полудурка отвечать, а? Ко мне какие претензии? – продолжает возмущаться снайпер.
– Игнат не виноват, и Ирина невинна. Только хата виновата, что пустила в ночь Игната! Не может быть кучи командиров, я тебе еще раз говорю. Не может! Если ты взялся за командование, то тебе должны все подчиняться. Понял, хан Батый?
– Да иди ты! Тоже Ярослав Мудрый нашелся. Вот конкретно, какая у тебя ко мне претензия? – В голосе снайпера между тем не столько возмущение, сколько заинтересованность.
Я почему-то четко чувствую, что достаточно самолюбивый снайпер все же держится неуверенно, раз позволяет саперу делать такой выговор. А мне и любопытно, да и неловко обозначать свое присутствие при таком тонком разговоре. Сразу надо было бы их окликнуть, теперь уже поздно, некрасиво выйдет.
– Запомни раз и навсегда. Командир может быть только один. Иначе позор и нелепица, еще и с кровью. Зря пролитой причем. Я тебе уже говорил – местных надо было построить. Либо ты ими командуешь, либо они тобой. Никак иначе. Говорил? – спрашивает наставительно сапер.
– Как, как строить? Они тут сами по себе! Ты ж сам видел! – вопиет Ильяс, но тихо вопиет, негромко.
– Закакал! А вот так и строить. «Кто старший? Поступаете под мою команду, доложите обстановку и свои силы».
– И послал бы он меня с ходу, – обрисовывает перспективы Ильяс.
– А мы бы и пошли. С удовольствием. И доложили бы по команде – местные не имеют охоты к сотрудничеству. Ты что, всерьез считаешь, что нам тут какая-то польза будет? Нет, вот так вот, откровенно, не финтя? Кроме сожженных патронов и потери времени? – поддевает его тут же собеседник.
Ильяс как-то мнется. Мне кажется, что сейчас сапер наступил грубым сапогом на пушистый Ильясов хвост. Не, мне точно засвечиваться не стоит.
– Была мысль… – мнется снайпер.
– Да ну? Это тебе показалось, не могет такого быть! – ехидствует на это сапер Правило.
– Кончай! Тут у этих раздолбаев-головорезов в гаражах был пулемет серьезный. Местные по гаражам не шарились, они их как чумы боятся.
– И ты из-за такой фигни сюда полез? Из-за ручника?
– Кронштадтские обещали за выполнение хороший приз… Им тут нужно, чтоб спокойно было. Они говорят…
Правило перебивает Ильяса очень иронично:
– Говорят, что за морем кур доят. А поплыл за молоком, так прозвали дураком! Ты что, считаешь, что ваша артель одна такая героическая? Больше и послать некого?
– Так не послали же!
– Да ну? Пока мы разогнали стайку недокормленных недоморфов. Основная цель где? И с чего это местные гаражей боятся, а?
– Намекаешь, что мы тут типа штрафников?
– Нет. Просто не свои, потому и не жалко. И ты насчет этого подумай. И еще. Перед маршем, хоть и по воде судном, бойцам пить алкоголический алкоголь не давай. Вообще. Курка этого чудом спасли. И я тебе говорил, между прочим, чтоб не пили за обедом.
– Э, пьяному море по колено! – отбрехивается Ильяс.
– Опять неверно. Точный текст: пьяному море по колено, а лужа – по уши. В тютельку как у нас и получилось. Так что сейчас строишь местных, если что – поможем. Глотку не дери, но непреклонно. Или сматываем удочки. Сейчас скоро темнеть будет, так что гаражи спешно дочистить надо, – завершает нотации сапер.
– А те, которые удрали? – уточняет как ни в чем не бывало снайпер.
– Тех пусть сами чистят. Не маленькие. Все, пошли.

Незаметно вылезаю из кузова. Наши плотной кучкой стоят неподалеку.
– Ну чего делаем?
– Ждем, – отвечает Серега.
– Ждем, как под дождем! – бурчит себе под нос небритый сапер Васек.
Что ж, ждем так ждем. Раненый пока вполне может себе такое позволить, а мы тем более…

– Кто там? – повторно спросила бабка.
– А кого ждали? – ответил Виктор, нервно перехватывая «дегтярь».
– Костька должен за яйцами зайти, – информировала его бабка.
– Ладно, меня зовут Виталий. Хочу узнать, что у вас тут творится. А мои друзья вокруг в лесу, так что…
– То-то ты ружьями увешан, даже в дом зайти не можешь, чтоб не повалить тут все, – усмехнулась старуха.
– А это ты к чему?
– К тому, что девчонка твоя уже тут за дураков всех держала и вляпалась. И ты, мил-человек, тоже вляпаешься. И не Виталий ты, и приятелей у тебя в лесу нет. Пришли вдвоем, а теперь ты один, считай, остался.
Витя немного обалдел:
– А с чего это вы решили-то?
– А с чего это не решить, – передразнила его бабка. И сжалившись, сказала немного свысока: – Из леса девка, а мытая. Волос чистый, морду запачкала, думала, верно, не заметит никто. Пахло от нее мылом да маслом ружейным, а ружья нету. А на тебе как раз на двоих хватит, столь навешано. И имя когда говоришь, не заикайся, видно ж, что выбирал, как назваться. Нужно-то чего, у меня, кроме пяти яиц и курочек двух, и взять нечего, да и не советую, я тут под защитой. – Бабка подумала и добавила: – Крыша у меня тут!
– Не, еды у меня хватает. Я думал в ремонтную мастерскую податься, у вас тут была. Помню, чинился тут раньше, – сообщил селянке Виктор.
– Что ж не подался, а по задворкам шаришься?
– Так время такое, видели в лесу машины разграбленные, и людей там побито много было.
– Ага, решили, значит, что девка проверит, а ты за ней следом? – Бабка очень выразительно хмыкнула.
– Да, в общем, так…
– А и дураки вы оба набитые. Девке-то простительно, а ты о чем думал?
– Что здесь происходит? – спросил Виктор.
Бабка помолчала. Потом подняла глаза и прямо в лоб, жестко:
– Вы кто такие, откуда взялись и где живете? И не ври, сокол, хватит уже врать.
– Из Питера. Тут у Арины жили.
– В Ольховке, что ль?
– Да, там. – Виктор решил открыть карты, хотя б и не полностью. Если все пойдет наперекосяк, по его следам добраться до Ольховки, несмотря на все петли и его жалкие следопутанические трюки, не проблема совсем.
– Как Арина поживает?
Виктор опешил:
– Да никак она не поживает, умерла она, угорела зимой.
– Надо же… И давно? – закручинилась бабка.
– Три года уже как…
– Надо же… А ты ей родня?
Виктор на секунду задумался. Не выдать ли себя за восьмиюродного внучатого племянника шурина деверя Арины, но решил не впутываться, больно уж бабка стояла умиротворенно и безмятежно.
– Нет, не родня. Знакомый. Останавливались мы у нее.
– Так вы те дурни, что в лесу что-то шароежились? Сразу-то не признала, а по рассказам похож. Ладно, раз так. Арине спасибо скажи. Глянулись вы ей тогда, а мы с ней сродственницы. Вот сюда зря заявились. Очень зря.

Странно, но наезд Ильяса получился удачным – местные стушевались немного под его напором. ПОТы остаются на месте контролировать окрестности гаражей, а мы возвращаемся на прочесывание. Ильяс хочет найти пулемет и морфа. То есть себе на задницу приключений. Надо будет посмотреть как-нибудь, нет ли у него вместо пупа гайки, как у того героя сказки. Тот, помнится, все искал гаечный ключ на свою нестандартную гайку. Наконец нашел, открутил – и у него ползадницы отвалилось.
Мы опять лезем на крыши. Теперь с нами еще и собаки. Вроде бы всех активных недоморфов выбили, и морф никак себя не проявил. Теперь начинается тягучее и муторное, с многократной перестраховкой проверяние гаражей. Ильяс словно шахматные фигурки переставляет наши тройки и местных. Нас с Надеждой и Демидовым определили в тыл: мы проверяем те гаражи, которые уже досмотрены нашими кумпаньонами. Задача простая – проверить, что тут можно сгрести полезного вообще и в частности, упирая на нашу специальность.
Полезного в гаражах-то много, да вот беда – вряд ли нам местные дадут все захапать. В лучшем случае то, что мы сможем утащить трофеем, да не все, тут нас опередили. Мы как раз добрались до зомби, валяющихся на перекрестке, – один точно за спиной что-то оружейное имел, я ж запомнил оружейный ремень на черной кожаной куртке. Ан нету уже, спер кто-то, пока наши выжимали остатки недоморфов с окраины гаражей.
То, что тут происходило даже мне понятно. Чисто обглоданные кости, следы суматошного боя то в одном, то в другом месте, и рубежи обороны, которые засевшие здесь головорезы сначала заготовили старательно, но явно против людей, машин и тупых зомби, и лихорадочные нелепые баррикады, сляпанные совершенно уже глупо, в ужасе, когда за головорезов взялись вскормленные ими же по свирепому их скудоумию недоморфы. И гильзы, ошметки одежды, всякий мусор, придающий брошенному полю боя сходство с мусорной свалкой.
Единственное, что нам попалось дельного, – ремонтная яма, куда кто-то хозяйственный аккуратно сложил несколько центнеров картошки. А так всякие инструменты, баночки с краской, маслом, черт знает чем и черт же знает зачем и всякая гаражная хрень. Те зомби, которые там были, уже вычищены, и взгляд проскальзывает по их телам, не цепляясь.
Ну и, разумеется, куча запчастей ко всем машинам мира, которые, может, и пригодятся когда, но не мне. Замечаю, что Демидов шмонает по карманам трупы, всякие бумажки бросает сверху на обысканного, а что-то забирает себе.
– Эй, Гаврош, ты кончай так мародерить. Надерут нам уши по твоей вине. Ты б еще зубы золотые драть начал.
– А чо, им все равно это без толку. И потом, вы ж со жмуров берете всякое, а мне и нельзя?
– Так мы оружие берем, а ты вон всякие вещи. Иди вон давай, карауль снаружи.
– Байду говоришь. Сам мародер, а туда ж…
– Иди, иди, лекции мне тут будешь читать, – пользуюсь я своим извечным в таких спорах правом более толстого и крупного взрослого.
Демидов вылезает из гаража и окликает нас с Надеждой:
– Эй! Лекари! Тут мужик ранетый!
Переглянувшись с Надеждой, выходим из гаража и видим, что из небольшого, сильно замусоренного тупичка с видимым усилием, на подламывающихся руках, волоча ноги, к нам грузно ползет толстый мужик в замызганном камуфляже. Он что-то жалобно бормочет, почти возя носом по насту. Заметно, что и головы ему не поднять, потому нам видна только натянутая на его башку ушанка, когда-то пушистая, дорогая, а сейчас слипшаяся и паскудно выглядящая.
Не сговариваясь, делаем шаг к нему, и мне приходит в голову, что вообще-то при таком разгуле недоморфов живому тут уцелеть было невозможно. Прихватываю Надю за локоть, она непонимающе оборачивается.
Мужичок еще ползет, но видно, что сейчас выдохнется полностью.
– Демидов, у тебя зачинки с собой есть? – спрашиваю я воспитанника.
– А то! – горделиво отвечает он мне.
– Кинь одну слева от мужика! – приказываю ему.
Демидов кидает обрезанную ракету, и та укатывается в сторону слева от раненого.
– Зажженную кинь! – уточняю я.
– Так бы и сказал! – И на этот раз стажер поджигает свою фиговину, бросает ее, и она через пару секунд начинает гореть пышным малиновым огнем, шипя, словно рассерженный кот.
– Твою ж мать! – булькает горлом наша медсестричка, хватаясь за автомат.
Огонь я успеваю открыть чуть раньше, все-таки ждал чего-то такого.
«Раненый» поднял наконец голову и глянул на пылающую в паре метров от него таблетку ракеты. Нам отчетливо видно, что лохматая шапка скрывала за свалявшимися грязными сосульками меха уже нечеловеческую зубастую харю.
– Тикай!!! – очень грамотно и к месту подает совет Демидов, пускаясь наутек – получив несколько пуль, кадавр стремительно кидается на нас, причем оказывается, что волочившиеся ноги все же работают. Он шустро прет на четвереньках, резко вихляя всем телом, отчего становится похожим на атакующего крокодила.
Бегство наше вряд ли выглядит героически. Мы бежим стремглав, понимая, что эта зараза бегает ну разве что чуть медленнее нас, очень уж рывок получился впечатляющим.
– Робя!!! Атас!!! Морф!!! – верещит как резаный поросенок Демидов.
С громадным облегчением слышу грохот разнобоистой пальбы, причем особо радует длинный гром пулемета, но то, что чвакающие шлепки раздаются совсем рядом за моей спиной, подхлестывает куда сильнее, чем олимпийская медаль.
Потом раздается многоголосый хохот.
Оборачиваюсь на бегу.
Эти олухи царя небесного ржут как кони и мало что не пальцами тычут. Морф валяется от нас метрах в тридцати, уже не шевелится. Ну да, чертовы придурки, конечно, мы выглядели комично, продолжая забег, когда морфа уже спекли.
– Кругом, бегом, об стенку лбом, отставить, сам покажу!
– «Зенит» – чемпион!
– Эй, медицина! Чего остановились? До финиша еще двадцать метров, о забор не убейтесь!
– Вовка, засранец! Пошути еще! Мы тут чуть не сдохли! Какого черта тупичок не осмотрели, а? – выговаривать сразу не получается, дыхалки не хватает, потому выдаю с драматическими паузами.
– Да ладно, не графья! Вы прям как Вицин – Никулин – Моргунов неслись, хоть кино снимай!
– Ты, Вовка, допрыгаешься! – чуть отдышавшись, включается Надя.
– Ладно, хоре ржать! Серый, Правило, Крокодил, пошли смотреть, что и как, – вмешивается Ильяс.
Потом, то ли получив в бок незаметный тычок от старшего сапера, то ли самостоятельно одумавшись, опять же распределяет сектора.
Они осторожно спрыгивают к нам в проход. Осматриваем морфа. РПД хорошо прошелся по нему, но и то, что осталось, впечатляет. Совершенно неожиданно выясняется, почему он бежал на четвереньках – у него нет стоп, инвалидом был, а намотанная на коленях слоем лента грязного скотча очень живо напоминает о наших побирушках, косивших под «ветеранов войны». Цыганский бизнес, но вроде ж они по метро раскатывали. Видел я их базу на «Московских воротах», как его сюда-то занесло?
Ноги у него соответственно слабоваты, а вот ручищи и при жизни были мощные. А тут тем более покрутели, вместе с зубами.
Подтягивается и парень с собакой. Ильяс выговаривает ему за пропущенный тупичок, но песик в этой паре выглядит уж больно испуганным – не столько идет, сколько его тащат, и вряд ли от собакина этого был бы прок. Вид морфа пугает пса до полуобморочного состояния, и Ильяс, крякнув и махнув рукой, отпускает «кинолога» восвояси.
Идем обратно в тупичок очень аккуратно.

Правило останавливается около кучи мусора и тянет из глубин за ремень нечто, что заставляет Серегу, покосившегося туда, радостно охнуть.
Словно Афродита из морской пены, из кучи веток, рваных тряпок, пластиковых пустых бутылок и неприлично ярких, хотя уже и запылившихся оберток от всякой дрянной жратвы появляется пулемет Калашникова. С ручкой над стволом с облегченным дырявым прикладом и тонким жальцем пламягасителя. Сошки растопырены, а вот ленты что-то не видно. Видно, те же мысли приходят в голову и саперам. Они бойко распинывают кучу хлама, но без результата.
– Странно, трещотка прямо сверху лежала, даже и не запылилась, словно только что положили, – с недоумением говорит Крокодил.
– Откуда морф вылез? – интересуется у нас Серега.
– Оттуда, – не чинясь, указует перстом Гаврош. Получается, что ублюдок вылез из промежутка между крайними гаражами. Очень осторожно, все время страхуясь (причем героический стажер держит в руке наготове зачинку), заглядывают в тупичок. Опасного ничего нет, судя по тому, как перестали быть напряженными ребята, но вот нашли они там что-то явно нехорошее, помрачнели. Потом Крокодил вытягивает за ноги тело в сбродном камуфляже. Подхожу поближе – и становится не по себе. Вроде б этот парень был среди местного подкрепления, только узнать его трудно: голова свернута мало не затылком вперед, да еще и сплющена, словно ее зажали в тиски. Крови нет, только тонкая струйка водянистой красной жижицы из уха, да дикое выражение лица с нелепой сардонической улыбкой и выпученным глазом. Крокодил лезет мертвецу в нагрудный карман, достает какое-то удостоверение, раскрывает.
– Не свезло тебе, Юрий Михайлович…
– Лужков, что ли?
– Нет, Семецкий его фамилия. Вроде видел я его среди местных, запомнил еще: портки от городского камуфляжа, а куртка натовская…
– А сюда как попал?
– Похоже, за пулеметом спустился. А потом этот выполз. Вот покойный и не прочухал, что это не раненый, а ловушка для добросердечных дураков… Тот его и хапнул, шею скрутил, да и голову сплющил – лапы-то у инвалида как пресс. А пулемет в сторону отлетел.
– Этот инвалид еще и бормотал что-то жалостно. Слов не понять было, но жалобно так… – добавляет Надя.
– Насобачился попрошайничать… Интересно – где парень пулемет нашел?
Серега начинает рассматривать наст в проходе, я же сую нос в закуток, откуда выбрался морф. В закутке не то свито гнездо, не то устроена берлога – тут годами скапливался мусор и всякий хлам. И в этой куче словно выкопана или продавлена пещера. Смердит ацетоном и трупами, но чисто, никакого склада костей нет. А вот потрепанная безрукая кукла Барби валяется. Забираю ее с собой, может, кому из пропавших детей принадлежала.
Серега стоит с новонайденным пулеметом на спине, присматривает за окружающей местностью, остальные забрались в гараж с чуть-чуть приоткрытыми воротами. Лезу за ними и оказываюсь на костяной свалке – вот где столовка была у морфа. Но ребята смотрят на что-то в глубине гаража.
Я уже обратил внимание на то, что железные створки ворот пробиты пулями изнутри во многих местах. Напротив гараж тоже пострадал изрядно. Мне кажется, что тот, кого загнали сюда с пулеметом, устроил напоследок настоящую солдатскую истерику, долбая очередями куда попало.
– Слушай, жадность – второе счастье, но уж границы-то должны быть! – укоризненно говорит Крокодил Ильясу, который чем-то бренчит, подсвечивая себе фонариком.
– Гаврош, иди сюда, помогай! – окликает Ильяс стажера, с любопытством ворошащего кучу обглоданных костей носком ботинка.
– Чаво?
– Гильзы собрать надо! Их тут сотни!
Демидов, не чинясь, идет к командиру.
– И на хрена тебе этот гильзач? – неодобрительно продолжает сапер.
– А переснарядим.
– Ну-ну. Это ж мартышкин труд выйдет!
– Доктор, что скажешь? Как копарь?
– Да переснаряжали, было такое. А что касается гильз, в старое время милиципунеры цеплялись к мосинским гильзам, потому что тогда в магазинах свободно продавались капсюли именно такие, как в патронах. Это сейчас только жевело в основном, да и то по охотбилету. Ну и взяв нормальную добротную гильзу, можно было ее переснаряжать сколь хочешь. Буквально на счет раз.
– У нас таких капсюлей полно, – пыхтит Ильяс.
– А порох, пули? – сомневается Крокодил.
– Так из осечных патронов. Некоторые безбашенные вообще из свинца пули лили. Такие пули еще, когда из ствола вылетают, фырчат забавно.
– Ствол же засрется!
– Ну не без того. А ствол можно кипяточком пролить, очистится. Но все равно: гильза – это гильза. На коленке ее не сделаешь.
– Даете стране угля! И лекарь туда же. На складах же патронов до скончания века хватит!
– Доберись до складов сначала. Может, они уже и демократизированы все, – охлаждает уверенность седоватого сапера Ильяс.
– А порох где будете брать? Охотничий засыпать, что ли?
– Ну хоть бы и так. Мосинка все употребит. Во время войны патроны тоже снаряжали чем попало. Я видал патроны к трехлинейке с «семидырочным» порохом – такой желтенький, цилиндриками. В норме он в сорокапятимиллиметровых выстрелах-унитарах и крупнокалиберных патронах был. Из винтаря давал затяжной выстрел. А вообще в советских боеприпасах тут под Ленинградом, какого только говна не было. Блокада ж! И ничего, пользовали. Вообще-то я с Ильясом согласен: патронов у нас не вагоны, если окажутся гильзы лишними, то и ладно, а вот если каждый патрон будет на счету, так и самодельные пригодятся. У нас сейчас, считай, вторая блокада…
Вижу, что мы сапера не убедили, но тем не менее, прежде чем покинуть этот гараж, он выдергивает из-под чьих-то изгрызанных ребер пустую пулеметную ленту и кладет ее на неведомо откуда тут взявшуюся школьную парту.
– Мы с Серегой глянем, может, короба отыщем.
– Я с вами! – И хитрожопый Ильяс покидает гараж, оставив нас с Демидовым в недоумении.
– Так чо, собирать гильзач или нет?
– Собирай, пригодится. Я пока осмотрюсь тут, может, еще что найду.
Собственно, в этом пустом гараже, кроме старых покрышек, парты и двух помятых дверей от «Волги», ничего и нет, но не бросать же беспризорника без присмотра. Вспоминаю, что неполный магазин у меня в автомате, исправляю свою оплошность. Пытаюсь прикинуть, от скольких людей здесь скелеты. Получается, что минимум от шестерых.
Демидов продолжает, сопя, звенеть собираемыми гильзами, находит еще одну ленту, тоже пустую. Он опять что-то бурчит себе под нос, довольно заунывно. Ну да, слуха у мальчишки нет вообще. Мне кажется, что я разбираю в его нытье что-то вроде: «Птица счастья завтрашнего дня, прилетела с крыльями свинья…»
Мне это уже надоедает, да и мешок с логотипом «О’кей», куда небрезгливый Гаврош ссыпает свою добычу, изрядно округлился.
– Ну двинули, – говорю я собирателю.
– Тык я еще не все собрал! Тут еще десятка два рассыпано.
– Знаешь, у тебя сейчас мешок треснет по шву, и всей работе каюк. Как в басне про нищего и фортуну. Слыхал такую?
– Не-а!
– Рассказать?
– Да ну, не нада!
– Тогда пошли.
С удовольствием выбираюсь из этого импровизированного склепа на свежий воздух. Вижу, что Ильяс про нас не забыл – рядом с трупом Семецкого стоят несколько человек местных, еще люди стоят на крышах, посматривают по сторонам. Что любопытно, курточку-то с покойного уже кто-то прибрал, хорошая курточка была.

Когда мы подходим к нашим, темнеет уже весьма ощутимо. Ильяс заканчивает перебранку с долговязым местным командиром, потому слышу лишь заключительную тираду, сказанную наставительным тоном:
– Совсем забыл бояться как положено! Борзость потерял и совестью не пользуешься! Потому человека у тебя и сломали! В общем, мы свое дело сделали, останки врагов сбежали с поля битвы, так что вам и без нас справиться не проблема.
– Я картошку все равно всю вам не отдам! – упирается местный.
– Ладно, тогда пополам.
На пополаме они договариваются.
По моим меркам, мы негусто заработали на сегодняшней чистке. Но на Серегу приятно посмотреть. Он словно светится, разглядывая новоприобретенный пулемет. Если спросить его, так, наверное, он считает иначе. Его результаты вполне устраивают.

Мы сидим в обшарпанном домике, который стоит на пирсе за зданием морского вокзала. Скоро за нами заедут, и я с раненым отправлюсь в больницу, а ребята вернутся на завод, чтобы перегнать оттуда три бронетранспортера в крепость. Идею доставки морским путем одобрили, так что бронетехника поплывет на буксире. Ильяс не хотел меня отпускать, тем более на дурканувшего водителя у него зуб, и если водила и останется одноглазым – уверен, – у нашего начальника в душе ничего не дрогнет, и кровавые одноглазые водители мерещиться ему не будут.
Но меня пообещали поднатаскать в офтальмологии, а именно, в оказании помощи при травмах глаз, и мне грех отказываться. Начальству крыть нечем – глаза есть у каждого, потому медик должен уметь помочь и при соринке в глазу, не говоря уж о бревне. Раз уж я попадаю в Кронштадт, обязали еще и разжиться чем-нито.
Здесь мы разбогатели не так чтоб густо, хотя та же картошка по нынешним временам весьма ценное приобретение. Не как жратва. Как посадочный материал. Остальные трофеи не впечатляют, хотя Вовка тоже чего-то насобирал по гаражам в мешок и вроде доволен.
Домишко, в котором нас расположили, видно, был совсем уже обречен на слом, но нынешняя катастрофа вдохнула в него жизнь. Народу здесь живет много. Среди них и пацан-подросток, к которому относятся почему-то с видимым уважением. Оказывается, он Крысолов. Именно так, с большой буквы. Его заслуга – вывел всех крыс с кораблей, которые тут стоят в гавани. Держится он с достоинством, этакий мужичок. А секрет у него простой – хорошо понимает крыс. Удивительно, но достаточно высокомерный к чужим людям, Ильяс нашел с пареньком общий язык и теперь увлеченно беседует. Ну вообще-то схожесть профессий – крыса как-никак тоже зверь, так что крысолов тоже охотник получается. Сергей их разговор с вниманием слушает, да и Вовка там же.
А не охотники чешут языки на совершенно неожиданную тему.
Началось со вполне естественного вопроса Саши: как, интересно, дела обстоят в других странах? Вот ведь не везде, наверное, так, как у нас? У кого-то, наверное, лучше?
После этого началось достаточно оживленное обсуждение шансов в других странах.
Разумеется, первой на очередь выживших попала Швейцария, потом Израиль, ну и, конечно, Америка, куда же без нее, во всех бочках затычка. Кто-то упомянул Литву с ее очень либеральным законом по оружию, но после того, как саперный командир Правило напомнил, что там оружие купили себе меньше 0,1 %, шансы у Литвы резко уменьшились в глазах обсуждающих. Рукокрыл заявил, что есть шансы у Эстонии-и-и-и-и-и, потому что там мертвяки будут о-о-о-очень медленные, но это даже и обсуждать не стали. А вот сторонники Швейцарии и Израиля, поделившись практически пополам, устроили жаркий спор, и как это обычно бывает, вдвойне жаркий, когда аргументов маловато и знаний тоже. Но вроде ж как всем известно: у швейцарцев оружия завались и все резервисты дома в сейфе держат свое штатное ружо. Ну а израильтяне вообще с оружием не расстаются, так то чего уж тут. Помрачневший сапер Крокодил, послушав бурную дискуссию, облил спорщиков холодной водой – Швейцария как раз сейчас переходила к стандартам ЕС, потому оружие там сдавали кучами, чтоб не платить за его регистрацию; резервистам не позволено иметь дома боеприпасы, потому как много суицидов было последнее время. А в Израиле есть свой камень преткновения…
– В субботу руками ничего делать нельзя? – спрашивает Саша.
– Даже не это… – Крокодил еще больше мрачнеет. – Там так евреи воспитаны с детства, что еврей еврею не смеет причинить физический вред. Слишком мало евреев и слишком у них много врагов, чтоб евреи еще и сами себя убивали и калечили. И это прочно вколачивается.
– Точно! Вот когда израильская армия выселяла поселенцев (по телевизору показывали), и поселенцы солдат только краской поливали, а солдаты поселенцев вытаскивали из домов бережно и аккуратно. У нас небось в солдат кидали бы кирпичи и рельсы. А солдаты волокли бы башкой по ступенькам, да еще бы и отбуцкали перед этим сапогами, – подтверждает и Рукокрыл.
– Вот-вот. Именно так. А плюс к тому посчитай, сколько там адвокатов, правозащитников, феминисток и ортодоксов. Даже если кто и сообразит, что труп еврея – уже не еврей, так тому стрелять не дадут, еще и посадят… А тут как в пожаре: пять минут – и все, ситуация необратима. Не говорю уже о том, что там и неевреев как в Вавилонской башне… Надеюсь, что справятся, не впервой евреям выкручиваться из страшных ситуаций, но не так все просто… Во всяком случае, муж моей сестры стрелять начнет сразу. А за свою семью оторвет башку любому. Я надеюсь… – Крокодил мрачнеет и нахохливается.
– А в Америке? Там же тоже все оружие имеют! – не унимается Саша.
– Ну далеко не все. И опять же там эта чума – феминистки, адвокаты, правозащитники. Опять же негры.
– А ты расист!
– Не, я всех одинаково ненавижу. Но вот смотри. В Новом Орлеане как все облажались, а там всего-ничего только наводнение. У нас в Питере сколько наводнений было похлеще орлеанских? Да и потом, афромазые в США – это особая статья – чистые паразиты в основной массе. Они ж там большинством не работают уже в третьем поколении, на велферах сидят. Как цыгане в Финляндии. У нас кубинцы учились – вполне себе нормальные ребята, из Африки были студенты – тоже ничего плохого не скажу, ленивые, конечно, но, если надо было, работали без всяких яких. Так что и негры разные. Но в США с ними еще говна лопатой хлебнут. А оружие…
Я задумываюсь в поисках примера, но тут меня выручает ботан-радист:
– А недалеко ходить – это кино про зомби, ну где еще они в супермаркете сидели. «Рассвет мертвецов» вроде ромеровский.
– Ну туп-пы-ые! – выдает с усмешкой небритый Васек.
– А что, не тупые? Там толковых людей – Мишка с медсестрой, да девчонка из Белоруссии, и то ее съели быстро. Энди еще из оружмага, но он что-то вовсе тупой получился, – сопротивляется ботан.
– Это которая, роженица-девчонка?
– Ага. А все остальные такие яркие индивидуальности, что от них в команде только вред. Хоть молодую эту дуру взять, что там стенки поганила, что пидора с бензопилой. Только ума у него и хватило блондинку запилить. Что этот негр-полицейский…
– Ну хорошо, а ты бы что на их месте делал? – подначиваю я ботана, потому как видно – мальчишка этот фильм по косточкам разобрал.
Ботан задумывается, потом осторожно говорит:
– Если б я оказался в супермаркете вместе с этими персонажами, то попросил бы у негра его пистолет. Потому как три стрелка лучше чем два.
– Ну а он бы не дал!
– Тогда для начала оделся бы, чтоб не укусили. И уж, во всяком случае, поодиночке ходить бы не дал.
– Они бы тебя не послушали!
– А я бы постарался убедить. Я ж говорю, медсестричка и Майкл вполне себе вменяемые люди. Уже трое. Негр-бандос тоже ради семьи за одеждой бы пошел.
– Ну а полицейский?
– Да черт с ним. Его проблемы. Вот, мы бы какую-нибудь одежу напялили, чтоб не с голыми ногами-руками ходить. Уже стало бы легче. Тогда бы от нападения зомбанутого охранника паника бы не возникла.
– Ну и все равно столкнулись бы с его коллегами – сдали бы оружие.
– А вот хрен!
В наш диалог влезает Рукокрыл, да и другие тож уже смотрят на ботана по-другому – паренек не такой уж и ботан-то получается. Да и то – без связи мы ни минуты не были, толковый малый.
– Ладно, и что бы ты этому Си-Джею рассказал?
(Надо же, даже имя того перца помнит.)
– Так то и ему бы объяснил, что шесть стрелков лучше, чем трое.
– А с чего это шесть? Пять?
– Хрена бы я с первого этажа ушел, не забрав пистоль зомбоохранника. У него же был револьвер, как у остальных.
– Ага, а этот Си-Джей так бы губу и раскатал.
– Куда б делся, он же в меньшинстве был. Из них троих красавчик вообще за револьвер не взялся. А белобрысый долбак тоже не в своей тарелке был. Так что только Си-Джей паниковал.
– Повелитель «длинного уха» прав, у амеров беда, что подчиниться для них кому – страшное западло. Если тот денег не платит. Если платит, тогда и стоя гимн корпорации будут петь, и дресс-код блюсти, и всяко разно под дудку плясать… – поддерживает Правило.
– Ну вообще-то не все ж амеры такие, как сценарист написал?
– Конечно, не все. Но то, что у них не было командира, в итоге всех и подвело. Индивидуализм – штука опасная, – уточняет Правило.
– А вообще-то странно, – оживает его напарник.
– Что странно, Крокодил?
– Да странно то, что раньше американец – это был символ предприимчивости и изворотливости, а тут сидят на попе ровно и страдают. Я этот фильм помню. Меня еще удивило, что они не наладили сообщение между оружейным магазином Энди и супермаркетом.
– Ну это же не просто все-таки, далеко же они друг от друга. Честно говоря, мне это показалось символичным, что у одного есть оружие и патроны, а у других жратва и вода, а насчет того, чтоб связаться, в голову как-то ничего не пришло.
– С такой дистанции и людей с кораблей аварийных раньше снимали – канатами связывали с берегом. Вот еще линеметы для этого были, – поддерживает Рукокрыл.
– Вот я о том же, – замечает сапер.
– Ага, и откуда они там линемет бы взяли?
– Могли бы сделать подобие баллисты из подручных материалов. У Энди в магазине вполне могли быть арбалеты.
– Дык на арбалет канат не нацепишь.
– А канат и не нужен. Ниточка нужна или леска. А потом к ней и что покрепче, а потом и еще покрепче – тяни аккуратно и все.
– А потом?
– А потом вторую такую же. И кольцом замкнуть. И на блоки повыше. И получится канатная дорога: человека, может, и не удержит, а поменять сосиски с пивом на патроны и оружие – запросто.
– А еще у них были там радиоуправляемые модели, – замечает ботан. – Тоже можно было бы ниточку первую дотянуть! Или вообще доставка всего – на игрушечной авиации. По пять патронов одним бортом. А в ответ – бифштекс с гарниром.
– Или газом шарик накачать, были там и презервативы и детские игрушки. И по розе ветров сплавить, чтоб над Энди оказался.
– Похоже, вы тут все умом тронулись! В ормаге патронов не одна сотня. Все равно делать не хрен было, тот же Энди мог тупо отстрелять всех зомбаков поблизости. Стрелок-то он был толковый, только зачем-то фигней мучился – всяких там Мэрилин Монро с Кларком Гейблом на потеху в толпе отстреливая…
– Ага, и наплодил бы себе там шустеров!
– Там они шустерами с самого начала были. Так что несчетаво.
– О чем они, а? – тихо спрашивает меня Демидов.
– Кино было такое, про мертвяков-зомби, – отвечаю я.
– А чо, раньше уже разве такое уже было?
– Не, это фантастика…
– У негра-полицейского только ружье было. Пистолет он где-то пролюбил. И у охранников на четверых два револьвера приходилось, – замечает Правило.
– Точно? – сомневается ботан-радист.
– Точно. У них такое бывает – не все вооружены. Пара с пистолями сидит на всякий случай, если что серьезное заварится.
– Красавчик-охранник же потом с револьвером был.
– Ага. Си-Джей себе негриловскую «беретту» забрал, а свой револьвер Красавчику отдал. У меня уже на автомате такое получается – замечать, есть ли кобура у человека и пустая она или нет.
– Один черт неправильно они действовали!
– Это точно.
– Ладно, это кино в конце концов. Мне неясно, морф тот был, что секреты снимал, или нет?
– Он самый, похоже, – отзывается Серега.
– Так что, он на пулемет как на приманку ловил?
– Не, вылазки устраивал. А пулемет – это Семейский этот вытянул себе на беду. Глянул, что пули изнутри шли, из гаража, вот и залез морфу в столовку.
– Вроде не Семейский у него фамилия была?
– Нам-то не один фиг?
– Да в общем-то… На ужин тут надеяться нам не стоит?
– Не, не стоит. Да и черт с ним.
Нас зовут на погрузку.

Виктору оставалось только крепко чесать в затылке, потому как, судя по бабкиному короткому рассказу, вляпались они с Иркой капитально. Через три дня после того, как он привез Ирку в бункер, в эту деревушку заявились несколько мужиков и молодых парней из города да три девки с ними. Местное население, а какое тут на северо-западе ранней весной население, Виктор отлично знал (старики да старухи, это позже, может, и детей привезут на лето, а то и дачники заявятся), встретило незваных гостей не слишком дружелюбно, не понравились пришлые. И правильно не понравились – гости оказались отвязными, жестокими и человеческую жизнь ни в грош не ставили, хотя бабке показалось, что злодействовать для них внове, но вот радость они от палачества получают откровенно. На следующий же день гости прошлись по местным, методично избивая одного за другим и изымая излишки харчей. Били весело, задорно и опять же с видимым удовольствием, издеваясь весьма изобретательно. Лексеич, местный самогонщик, попытался им противодействовать с холодным оружием в руках, то есть, говоря проще, с вилами, а его тут же и пристрелили. Походя. Забили палкой Михееву до смерти – не понравилось, видите ли, как посмотрела.
Теперь эта сволочь живет в трех домах в центре деревни. Старшим у них заносчивый тип. Всех, кто показался им опасным, держат в бывшем гараже при мастерской – он бетонный, сделан крепко. Там же и Валентин сидит, хозяин мастерской. Еще эта сволочь ездит по окрестностям, грабит и убивает, кого найдет. Еще и свиней запомоили…
Тут бабка осеклась и испугалась не на шутку – в сенях загрохотали шаги.
Видно, заявилась за яйцами «крыша» в виде неведомого Костьки.
Витя сориентировался быстро: аккуратно, чтоб опять не зацепиться за что-нибудь, шмыгнул в ближайшую открытую дверь и оказался в спальне, где на железной кровати дружка на дружке этакой пирамидкой лежали три подушки мал мала меньше. Он тихо положил пулемет на кровать и оглянулся в поисках чего-либо сподручного. Стрелять в доме было не с руки, а вырубить гостюшку дорогого надо было тихо. И помпа без приклада тут не очень подходила.
Взгляд упал на стоящий в углу деревянный предмет – толстенькая доска с удобной ручкой, слегка выгнутая и на выпуклой стороне украшенная полукруглыми поперечными валиками.
Аккуратно дотянувшись и примерив по руке, убедился, что подходит отлично.
– Ну старая крыса, где яйки, а матка?
– Все б тебе лаяться…
– Еще вякни что, так я тебе живо рожу поправлю. Яйца где, сука старая?
– Да вот, в коробочке…
– Ты что, охренела? Почему всего пять? Тебе ж сказано, десяток чтоб был!
– Так ведь ты же курочек-то прибрал…
– Все, припрыгала! Не понимаешь ты по-хорошему. Вынимай свои челюсти, тварь тупая.
– Костенька, ой, только не это. Как же я без них, теперь же уже новых не сделают, – взмолилась совершенно искренне старуха.
– Вынимай и кидай на пол, а то сейчас по ребрам! – рявкнул гость.
Не дожидаясь развязки, Витя глянул в дверной проем одним глазом: Костька, молодой совсем пацан откровенно городского вида, стоял к нему спиной. Это было так соблазнительно, что Виктор, одновременно замахиваясь своей странноватой битой, сделал шаг, другой и с кряком свистанул наискось оппонента по начавшей поворачиваться на шум шагов голове.
– Хэп! – странно икнул Костька и повалился мешком.
Второго удара не понадобилось, клиент оказался вырублен надолго.
Старуха неловко пнула его в ребра:
– Черт гладкий! Вот тебе рубелем по башке дурной, а не челюсти мои топтать, ишь, моду взял.
И, повернувшись к Витьке, спросила:
– Дальше что делать будешь? Теперь обратно дороги нету.
– Сколько их еще тут? – хмуро уточнил Виктор.
– Сейчас в доме каменном главный со своей бабой, да еще один из ихних за служащими наблюдает.
– Какие служащие? – удивился гость.
– Так главный говорит. Мы все одна корпорация, и потому есть руководство, значит, и есть сотрудники. Это они так своих этих рабов, что в гараже живут под замком, и нас называют.
– Ирка моя у главного? – еще более хмуро осведомился Витя. Заранее уже зная ответ.
– Да, там, – подтвердила сурово бабка.
– А остальные? – не показывая легкого мандража, все-таки уверенным мужским тоном спросил Витя.
– Остальные вечером на грузовике приедут – с выезда на «пленэр», как они говорят. Ты Костьку-то свяжи, не управлюсь я с ним.
Повязав Костьку от души и отдав бабке его двустволку и патронташ с ножом, дурацким, тяжелым, а-ля Рэмбо, с глупой и непрактичной полой рукояткой, в которую напихано все якобы необходимое для выживания в пустыне и тундре, Витя живым духом выбрался из избы. Один этот нелепый нож рассказал Вите о его владельце достаточно, чтоб понять – тут не бандосы, не серьезные люди, а дешевки, наглые, жестокие, но дешевки. И это обнадеживало, теперь Витя был уверен, что все получится.
Он закинул пулемет на спину и, держа в руках помповушку, короткими перебежками добрался до двухэтажного особняка. Вблизи особняк выглядел не так величественно, как с окраины из кустов. Оказалось, что каменный он весьма условно, собран из дешевых пеноблоков, да и окошек в нем негусто, что придавало дому амбарный вид, корявый для глаза.
Дверь была открытой и, просочившись через темноватый тамбур, Виктор оказался в такой же темноватой прихожей, чуть не запнувшись о толстую старуху, мывшую пол.
Витя приложил палец к губам и шепотом спросил:
– Главный где?
Старуха, выпучив от удивления глаза и прикрыв рот ладонью, закивала, показывая, что главный на втором этаже.
– Не наврала? – уточнил Виктор.
Та отчаянно замотала головой, отползая на заднице подальше от обвешанного оружием незнакомца.
Грозно глянув на нее и не очень убирая ружье, Виктор на цыпочках взлетел по лестнице и открыл заскрипевшую, будь она неладна, дверь.
Совершенно неожиданно он почти нос к носу столкнулся с молодым мужиком, уже потянувшимся рукой к ручке.
Опешили оба на доли секунды, после чего мужик ловко и быстро хлестанул раскрытой ладонью, целя Вите по глазам, а Виктор, ослепнув от боли, грохнул выстрелом наобум святых, подаваясь в сторону, чтоб не скатиться по лестнице вниз. Дернул цевье, гильза с характерным шелестяще-звенящим звуком покатилась по полу, еще раз грохнул туда, где, полагал, находится его противник, понял, что ошибся… Из совсем другого угла комнаты бабахнуло звонко два ответных выстрела, тут же ударили по ушам еще два, и Витя с отчаянием понял, что в него попали: словно тем самым рубелем кто-то тяжко врезал ему по ноге так, что нога моментально, словно тряпичная, согнулась в колене, и тело, неудержимо заваливаясь вбок, ударилось об пол.
Враз ослабев и покрывшись липким каким-то слабящим по ощущению потом, Витя передернул еще раз, выкинув остро воняющую порохом гильзу, и выстрелил удачно, почти одновременно со своим врагом. Почуял, что больно рвануло тупой спицей в руку, и тут же в уши, и так уже контуженные пальбой в комнате, сверляще впился визг. Визг оттуда, куда только что Витя влепил картечью.
Еще одна гильза вылетела прочь. Он, отчаянно промаргивая залитые слезами глаза, смог неясно разглядеть что-то дергающееся напротив, когда словно от пинка ногой распахнулась дверь в комнату, и Виктор смог разглядеть вроде бы женский широкозадый силуэт. Движение силуэта было ясным – так можно только вскидывать ружье к плечу.
Отчаянно доворачивая несусветно тяжелое и неуклюжее, словно ствол противотанковой пушки, ружье, Витя четко и ясно понял – все, не успевает, совершенно и безнадежно, но, выкладывая все свои силы в эти доли секунды, потому что больше ничего не оставалось делать, только в этом движении был единственный и высший смысл, он тянул и тянул неподъемный ствол к силуэту.
Толком он и не разглядел, как оно вышло, но что-то розовое, стремительное вымахнуло вслед за бабой и гулко врезалось бабе в спину. Обвально жахнул куда-то вверх дуплет. Баба, взвизгнув, полетела вперед и, угодив в распахнутую дверь, загремела кувырком по лестнице.
Один глаз у Вити уже прозрел чуток – и с радостью он увидел рядом с собой Ирку, почему-то совершенно голую. Сияющие от радости ее глаза оказались совсем близко, и она выдохнула с восторгом:
– Пришел! За мной пришел!
Чмокнула его куда-то не то в лоб, не то в нос и вертко развернулась задницей.
– Режь! Режь скорее!
Витя немного затупил, пока наконец для него стало ясным, что резать – руки Ирки были скручены нейлоновой веревкой в локтях. Словно пудовую гирю он поднял нож и стал пилить веревку, чуть не роняя легкий в общем-то ножик из внезапно ослабевших рук.
Ирка что-то говорила, но он не понимал о чем, все внимание уходило только на то, чтоб не выронить нож и все-таки пилить эту чертову веревку, ставшую словно металлической. С таким трудом любовно и старательно отточенное до бритвенной остроты лезвие въедалось в нейлон.
Ирка громко ойкнула и дернулась. До Виктора дошло, что он порезал ей руку, но уже путы ослабли, и подруга ожесточенно стала выдирать руки из петель веревки. И наконец освободилась, схватила свою помповуху и рванула на лестницу.
Еще раз грохнуло.
Чертыхаясь, Ирка скользнула обратно в комнату.
– Патроны у тебя где? Да что с тобой? – вдруг севшим голосом спросила она.
Ирка замялась, оттягивая момент произнесения очевидного, и наконец сказала:
– Ты… ты ранен?
– Мне кажется, что да, – как-то чересчур вежливо и тихо выговорил совсем обмякший Витя.
– Куда, господи боже мой, не молчи. Витенька, куда, куда тебе попало?
– Погодь, не суетись… Что с бабой?
– Выскочила, сука. Надеюсь, что сломала себе чего или отбила, пока по лестнице кувыркалась!
– А этот, ну напротив? – уточняя самое важное на этот момент жизни, спросил Виктор.
– Сипит еще. – Ирка гибко и пружинисто вскочила, стремительно подскочила к валяющемуся на полу блестящему маленькому револьверчику, взяла его в руки. Глянула на скрючившегося мужика, закусив губу, подумала, судя по выражению лица – пнуть его, но не стала, отошла.
– На, возьми пистолет. Не нужно, чтоб он тут обернулся, – прошептал Виктор.
Ирина спокойно взяла нагревшийся макаров, щелкнула предохранителем, вернулась к мужику. Тот снизу вверх глянул на нее и успел сказать только:
– Ва…
Получил пулю в голову и смяк.
– Быстрее, Ирина, надо быстрее, время теряем. – Как ему самому показалось, он сказал это отчетливо и командно, но по растерянному виду подруги понял, что сильно обеспокоил ее такой голос.
– Эй, огрызки! Сейчас кончать вас буду! – раздался с улицы наглый мужской возглас.
Крик с улицы словно током обоих ударил.
– Сам не сдохни, выродок! – звонко в ответ крикнула Ирка.
И тут же за окном бабахнуло, и совсем рядом с ее босой ногой из пола вышибло пару длинных щепок с облачком пыли.
Ирка в испуге шарахнулась в сторону, запнулась о мертвеца и неловко шлепнулась на задницу.
– Сдавайтесь, уроды! Живыми оставим! – откровенно глумливым голосом проорала откуда-то от входной двери та самая баба.
– У него винтовка! – шепотом, испуганно тараща глаза, выговорила Ирина.
– Дом тля, каменный, сказали. А пуля его шьет вон как. Ничего, раз она сюда, то она и отсюда, – не вполне ясно пробурчал Виктор и, сдернув с плеча ДП, упер его сошками в пол. Оперся на него, уже устав даже от такого пустяка, присмотрелся к дыре в полу, в потолке, прикинул про себя, где это сидит оппонент, и шепотом же Ирке: – Руку ко рту приставь, чтоб звук вбок шел, и шумни. И сразу в сторону прыгай, сейчас я только подготовлюсь…
И расползаясь коленями на почему-то очень скользком полу, пополз в комнату.
– Давай, Ириха! – услышала она оттуда.
– Че, кореш твой, что ли, дуба нарезал, а, сладенькая? Ты смотри, щаз обернется. Лучше выходи, брось эту падаль, я тебя приласкаю, тебе понравится, сучонка! – снова донесся с улицы веселый голос.
– А вот тебе орган коровий на ручной тележке с причандалами! – рявкнула Ирка, быстро прыгая в сторону.
Снова бахнуло, еще одна пуля прошила пол.
И тут же из соседней комнаты, откуда только что Витя внимательнейшим образом смотрел на то, где прошьет доски пуля, грубо и оглушительно залязгал длинной, патронов на 20 очередью пулемет. Следом еще двумя – чуть более короткими. Грюкнул об пол опустевший диск, лязгнул, вставая в зацепы новый.
– Жанка! Жанка! Помоги! Да помоги же! Жан…
Истошный крик обрезало новой очередью. С трудом перекинув «дегтяря», полуоглохший Виктор прикинул, где у входа сидит недобитая баба, и добавил туда еще.
Прислушался.
Совершенно неожиданно внизу затарахтел мотоцикл. Ну да, там же ворота слева были, гараж внизу, значит…
Пара очередей не угадала.
– Ирка, давай, тащи меня к окну, скорей. Уйдет жаба, все к черту, все зря!
Баба оказалась хитрее – она дернула не туда, где ее поджидал Витя, а с другой стороны. Пока Ирка с Витькой доковыляли до нужного окна, тарахтенье изрядно удалилось. Оставалось бабе совсем немного, чтоб выскочить из деревни, но, на свою беду, мотоциклистка оглянулась, когда рыло пулемета с лязгом и дребезгом выбило окно, мотоцикл вильнул, она зацепилась за кусты, потеряла скорость. Тут Витька ее нащупал. Стрелять он прекратил, только когда диск звонко щелкнул – патроны, значит, на исходе… Добив диск до конца, Витька внезапно ослаб и теперь словно был облит испариной. Глянул на застрявший в кустах заглохший мотоцикл, на неподвижно и нелепо валяющийся труп, буркнул под нос:
– Триста метров – пустяки…
И потерял сознание.

Очухался он от холода, лежа на чем-то ровном и твердом.
Оказалось, на полу. Со спущенными до колен штанами и полуснятой курткой. Ирка сидела рядом и тихо плакала.
– Э, ты чего? – шелестящим голосом сипло спросил Витя.
– Ой, очнулся! Да отходняк у меня видно, сейчас в порядке буду.
С трудом шевеля сохлым языком в каком-то не своем, а словно чужом похмельном рту, Витя выговорил:
– Ирина, ранен я куда?
– В бедро. В правое бедро, Витя, – тихо и отчетливо сказала жена.
– А рука?
– Рука пустяк, вскользь прошло, – ответила Ирка бодрее.
Витя перевел с трудом дух, попытался поднять голову, не получилось – словно свинцом голова налита и шее с такой гирей не справиться.
– С ногой что? – спросил самое волнующее.
– Дырочка маленькая, – постаралась успокоить его Ирина.
– А выход есть? – настырно продолжил Виктор.
– Нет, одна дырка только, – тем же тоном ответила его супружница.
– Плохо. Слепое ранение, значит, – никак не успокоенно констатировал муж.
– Но крови немного было, я уже все забинтовала.
– Холодно мне, ты штаны-то обратно натяни. И помоги мне до кровати добраться…

Поход до кровати отнял последние силы. Амундсену со Скоттом проще было добраться до Северного полюса, чем Виктору до кровати. Но он все же добрался и с наслаждением накрылся одеялом. Озноб не прошел, но вроде полегчало чуть-чуть.
– Попить дай, пересохло все внутри…
Ирка, вертясь юлой, успела и водички дать, и одеться. Свои шмотки не нашла, напялила трофейное, в захламленной комнате бабского шмотья валялось много.
– Ириха, плохо дело… Эти скоро вернутся. Стрельбу они не слыхали, но, когда вернутся, нам с ними не справиться будет. Мне совсем паршиво стало, – переводя дух после каждого предложения, выговорил обессиленно Виктор.
– Я могу уазик подогнать, сдернем отсюда, – предложила жена.
– Не пойдет. Следы. Найдут. Гасить их надо. Всю банду, – уже совсем спекшись, ответил ей муж.
– Я не справлюсь! – ужаснулась Ирка.
– Надо, Ириша. Никак иначе. Или нам конец. А я еще газенваген починить должен. – Витя криво улыбнулся.
– Ну как скажешь. Аз ю вишь… – Ирка внимательно посмотрела на свое отражение в висящем на стене здоровенном зеркале, повернулась вправо-влево и недовольно щелкнула языком: застреленная баба была толще и шире и со вкусом у нее было ужасающе – такие вопящие наряды разве что в глубинах Африки могли кому понравиться…
Витя не заметил этого, его заботило другое.
– Ирка, Ирка, помпу заряди! И пулемет, дай мне пулемет! Там еще пленный у бабки сидит, этот Костька… Встать помоги! – жалким слабым голосом пытался командовать Виктор.
Попытка встать накрылась сразу и четко – Витька опять потерял сознание и, когда очухался, увидел над собой расстроенное лицо подруги.
– Не вояка ты сейчас, Вить, лежи пока. Еле тебя с пола на кровать снова затащила. Делать-то что будем?
– Ружье заряди! Пулемет мне сюда. Блины давай! И сумку.
– Какие блины? – не поняла Ирина.
– Диски к «дегтярю»! Быстрее, Ирка, быстрее. И оружие забрать надо, и обратились они уже, опасно…
– А Костька – это кто? – уже включившись в работу, уточнила жена.
– Шелупонь… Из этих мародеров. Бабка его сторожит, толковая старуха, уверенная, Арину знала… Дом у нее синий, заметишь. Винтовку забери у этого… Не надо, чтоб винт валялся… Бабке скажи, чтоб сюда шла… – прошелестел в ответ муж.
– Витя, тут у этих в сарае рабы сидят. С ними как? – вспомнила Ириха.
– Уй! Ой, даже пошевелиться больно! Так и дергает… Одна справишься с грузовиком? – клеклым голосом осведомился Витя.
– Нет. Они ж разбегаться кинутся…
– Значит, из этих рабов кого напрячь надо. Может, кто не совсем забитый будет, отомстить там или еще что… Только как бы они потом нас в сарай не посадили… Бабку напряги, пусть ко мне придет, – вроде как нашел выход Витя.
Ирка живым духом метнулась по комнате, выполняя сказанное. Почуяв под рукой пулемет, Виктор вздохнул чуть легче, выкопал непослушными пальцами дюжину патронов из кармана. Подруга понятливо и сноровисто – не зря учил – снарядила свое ружье, закинула за спину. Потом, словно что вспомнив, протянула мужу блестящий револьверчик:
– Вот, это от главного осталось.
Витя словно замерзшими пальцами повертел игрушечку:
– Палток. Как у филлипинцев. Гладкоствол под мелкашку. Значит, у меня в ляжке такая сплющенная пуля сидит… Патроны к нему есть?
Кивнув, подруга отлучилась, но вернулась через минуту огорченной – в карманах покойного главаря ни одного патрона не нашлось.
– Ладно, будет чем застрелиться, – неудачно пошутил Витек.
– Все, я пошла!
– Обернувшихся из ружья вали! Пистолет прибереги, у нас к нему боезапаса шиш…

Скатившись по лестнице вниз, Ирка дернула стволом, но очумевшая старуха-поломойка, сидевшая на полу открыв рот и выпуча глаза, на достойную цель никак не тянула.
Дверь Ириха распахнула от души – наотмашь, держа ее под прицелом, но никого там не было, улочка была совершенно пустынна. Простучав по крыльцу каблуками великоватых ей сапожек, Ирина осторожно высунулась за угол. Тот, кого достал сквозь стену Дормидонт Проникантьевич, стоял столбиком, похожий на весеннего подтаявшего снеговика. И одет был неприметно – в грязновато-белый комбинезон. И припорошило его пылью от раздробленного пулями пенобетона.
Помня сказанное мужем, Ириха решительно зашагала к зомбаку, вскинув помпу на уровень глаз. Потом одумалась – приклада-то нет, еще влепит себе в лицо при отдаче, видела такое не раз. Тот же Витек показывал на видео подборку нелепых казусов.
Зомбак оказался на редкость тупым, даже не удосужился повернуться.
И Ирка выстрелила ему в башку, почти уперев ствол в висок.
Ругаясь, отпрыгнула в сторону, провела рукой по лицу. Нет, вроде не попало. Голова зомби от такого выстрела как-то нелепо вспучилась, чему добавили впечатления взметнувшиеся торчком длинные волосы, и брызнула ошметьями и длинными тягучими красными каплями во все стороны, щедро загадив снег вокруг. Чудом Ирку не обдало мертвечиной, еще этого не хватало бы, – сдохнуть оттого что капелька крови или слюны попала бы в глаз…
– Осторожнее, душа моя, осторожнее, голубушка! – строго сама себе сделала выговор Ирка. – И перчатки надо было надеть!
Глянула с омерзением на совершенно изуродованную голову весельчака, чуть не стошнило, но удержалась. Помогла злость, получасом раньше Ирка поклялась себе, что разберется именно с ним отдельно. Витька, конечно, ничего не узнает, а этому выродку и второго заряда не жаль. Ирка мстительно бабахнула в кровавые ошметья еще раз, на этот раз с удовольствием ощутив тяжелую отдачу от посланной со злостью порции картечи. Огляделась. По-прежнему ни души. Поискала глазами винтовку. Метрах в двух у самой стены лежал изящный карабин со снайперским прицелом, правда, сильно припудренный порошком от дробленого пеноблока. Очень дорогой даже по внешнему виду. Подхватив его и уже тронувшись дальше, Ирка притормозила.
Вернулась к мертвяку и, вздохнув, зашарила по карманам. Забрала коробочку с леденцами, тут же закинув себе в рот пару голубых освежителей дыхания, и еще среди всякой фигни нашлись шесть штучек сияющих патронов необычного вида. Небогато. Вскочила, двинулась к синему дому. Опять остановилась, обозвала себя дурной коровой и аккуратно добавила в помпу два патрона, а две гильзы пихнула в карман. Сапоги были неудобные, хлопали, но двигалась Ирина шустро.
– И вовсе даже не корова, если уж так-то, – возразила опять же сама себе и постучала в дверь.
– Заходи, – откликнулась бабка из форточки.
Ириха перешагнула через валяющееся почему-то прямо у входа здоровенное корыто и, как положено поклонившись дому, вошла через низенькую дверь на кухню.
На полу валялся спеленутый стонущий парень. Рядом с окошком, бдительно в него поглядывая, сидела уверенная старуха с двустволкой, правда, держала она эту двустволку нелепо, что Ира тут же и отметила с легким чувством сильного превосходства.
– Здравствуйте, бабушка! – как положено всякой воспитанной девушке в каждой порядочной сказке, приветствовала хозяйку гостья.
– И ты здравствуй! – в тон отозвалась бабка. И, усмехнувшись, добавила: – Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?
– Это вы из-за цвета кофты? – изумилась немного растерявшаяся Ирина.
– Нет, хотя кофта дурацкая, конечно. Просто уж больно все по-сказочному получается, – откликнулась приветливо бабка. – Ничего, будут свои внуки, тоже им сказки читать будешь, капутеров здесь нету. А где твой, что не сам пришел?
– Ранен он, – призналась Ирина.
– Ох, как плохо! Сильно? – всерьез огорчилась бабка.
– В ногу. А сильно или нет, не знаю. Когда остальные эти приедут? – Ира показала глазами на лежащего парня.
– Часа через два. Они крохоборы, все-все с ограбленных собирают, вот и возятся, пока свет есть. А обратно уже с фарами едут. Стрельба-то была. Приятели Костькины что? – с живым интересом спросила хозяйка.
– А померли, – просто сказала Ира.
– Совсем? – намекающее уточнила старуха.
– Бабу эту мерзкую еще не проверяла. Остальные совсем. Витя просил вас к нему зайти.
– А с этим, – бабка посмотрела на Костьку, – что делать?
– Работать будет, – криво ухмыльнулась Ирка.
Пнула лежащего ногой.
– Вставай, недоносок! Как ты мне сказал тогда? Насосешься вдосыт? Пошли, пошли! Сейчас ты у меня насосом будешь, педрила. Вставай! Кому говорю!
– Твой-то ему по башке хорошо рубелем завинтил. Может, и впрямь не придуривает? – засомневалась старуха.
– Некогда. Ну-ка помогите мне! – приказала Ирина.
Вдвоем они выволокли Костьку из дома. Бабка и слова не успела сказать, как грохнул выстрел, и пленный остался без башки.
– Девонька, да ты что ж так-то? – всплеснула руками старуха.
– Нет возможности с ним возиться! – жестко пояснила Ириха.
– Да я не о том. Хоть бы подальше оттащила, совсем же у дома-то рядом. Нехорошо! Натечет же с него! – вразумительно ответила бабка.
– Погорячилась, извините. Все, я за машиной и припасами. А вы к Вите давайте.
И подумала про себя, глядя на удаляющуюся бабку: «Не стоит Вите знать ничего. И мне эти свидетели ни к чему. Рест ин пиз, тошнотик!»
На адреналине Ирина быстро добралась до уже остывшего УАЗа. Ездила она неважно, но на такой скорости справилась хорошо, разве что наехала на Витькин коврик передним колесом, сгоряча попыталась вытянуть, но не получилось. Пришлось сдавать назад. Дальше пошло проще.
Витька совсем скис. Лежал бледный, восковой, но диск все же смог набить. Еще восемь винтовочных медных гвоздей осталось.
Бабка покинула его, пошла сарай с рабами открывать. Когда Ирина ввалилась в комнату, Виктор попытался присесть в кровати, но со стоном завалился обратно.
Ирка поставила запыленный карабин к стенке, помповушку пристроила на стул, бросила на пол сумку и щелкнула запорами аптечки, зашуршала медикаментами.

Меня встречает тот самый лекарь по прозвищу Бурш.
– Сразу брать быка за рога и рассказывать? Или поужинать?
Я показываю на печально стоящего рядом со мной пациента, который из-за обмотанной головы может только внимательно слушать, что о нем говорят. Иногда он деликатно стонет, но не слишком интенсивно, потому как небритый Васек еще в Ораниенбауме объяснил пострадавшему, что за такие выходки его мало утопить на сухом месте. Видимо, сапер оказался убедительным, тем более потом они артистично на пару с Крокодилом разыграли репризу, обсуждая, а не отбуцкать ли этого дурака. Судя по реакции, водятел проникся услышанным и решил вести себя тихонько.
– Давайте уж сначала облегчим страдания. А потом с упоением поужинаю.
– Ваши что, вас бросили? – интересуется коллега.
– Решили, что не понадоблюсь. Будут перегонять морским путем три бэтээра. А план по утопленникам уже сегодня выполнен, – отшучиваюсь я.
– Вы останетесь здесь ночевать? – вроде как предлагает он.
– Нет, через час на Петропавловку пойдет борт. Обещали меня забрать.
– Тогда пошли, не будем терять время. Приложи сердце твое к научению моему, понеже украсит тебе бытие! Бахилы натяните на сапожищи. Сейчас и этого безглазого переобуем. Это тот самый умник, который под ваш огонь вылез? – спрашивает врач.
– Он самый.
Кабинет для работы офтальмолога вполне себе чистый и светлый. Электричество вовсю. Здорово! После возни в лагере-заводе, просто полюбоваться лампочками приятно. То, что на окнах шторы, даже и незаметно.
Разматываем бинт. Бурш гасит верхний свет, сажает пациента, у которого опять потекли слезы, за щелевую лампу – сложный прибор на тяжеленной станине, гибрид микроскопа и сильной лампы, дающей узкую полосочку света. Когда эту полосочку прогоняют по глазу, из-за разного преломления света в средах разной плотности, да еще и с увеличением, любая дрянь в глазу отчетливо видна и убрать ее легко…
– Вы работали на щелевой? – осведомляется коллега.
– Только глядел, как другие работают, – признаюсь я.
– Тогда усаживайтесь на место врача, а клиента сажаем напротив. Подбородок пациента на нижнюю рамку, и пусть лбом в верхнюю упрется. Теперь сфокусируйте полоску света на конъюнктиве…
Немного покопавшись, получаю четкое изображение конъюнктивы водятла. Рад, что не ошибся, – первый же прогон полоски показывает аж четыре мельчайших кусочка стекла.
– Ну что, будем тампоном снимать?
– Не стоит, стекло все-таки. Давайте-ка вы копьецом лучше. Дикаина ему капните. Ну и дальше как в московском гербе: держит в руце копие, тычет змея в жопие… С офтальмологической поправкой, конечно, – инструктирует меня Бурш.
Немного неловко видеть здоровенный кусок стекла, который я пытаюсь подцепить ломом – так выглядит под микроскопом тоненькое острие копьевидной иголки и осколочек каленого стекла, но дело идет. Через четверть часа в глазу больше нет ничего неположенного.
Бурш строго глядит на пациента, потом протягивает ему бумажку.
– Вот этот пропуск отдашь комендантше, пристроит на ночь. А паки сделаешь, паки накажу! Вот этой шуйцей! – И показывает ему кулачище. Пациент ежится.
Дальше меня кормят – очень вкусно и, что удивительно, без расспросов. Похоже, что работать приходится ударно. А мне в одиночестве даже как-то и уютнее. Нежное жареное мясо с трогательными перышками зеленого лука, овощное рагу очень по-домашнему сделанное и полчайника чая… И хлеб у них тут свежий, ржаной…

Деревья у крепости спилены. Крепость от этого как-то словно увеличилась, стала грозной и неприветливой, а Заячий остров облысел. На причале, несмотря на уже позднее время, тарарам и ругань. Слышу голос Ильяса, орет громко и злобно. Но таких орущих тут с десяток. Суть становится понятной очень быстро: два БТР доплыли на буксире хорошо, а вот третий утонул совершенно бесславно – благо что на нем не было ничего портящегося от воды и утопло железо это совсем рядом – на мелководье, но все равно досадно. Командиру сейчас не до меня, увидев, кивает и продолжает орать на того самого вальяжного зама Михайлова:
– А кто помпу проверял? Ваш человек сказал, что исправна. Своим ухом слышал! Вот этим левым! Герметизации, оказалось, вообще нет! Дырявый агрегат доплыл, а целый – декиши!
– Да хватит вам орать как оглашенному! Достанем, делов-то на час. Вы, к слову, обнаружили воду – тоже словно спали!
Ко мне подходит Павел Александрович. Борт что-то и ему привез. Помогаю тащить тяжелый и длинный тюк.
– Кто б подумал, что опять к этому вернемся. Еще и Александровский парк рубить не ровен час придется, для воссоздания старого назначения – расчищенных секторов обстрела.
– Это вы о чем, Павел Александрович?
Он смотрит удивленно.
– О том, что окружающий Артиллерийский музей Александровский парк долгое время был предпольем крепости и Кронверка. И ничего тут не строили, и никаких деревьев, разумеется, не было. Это уже при Николае Первом сочли, что больше опасности для столицы нет, и потому в секторах обстрела посадили деревья. Но на всякий случай дома было запрещено строить. Деревья-то спилить недолго. Кстати, у Адмиралтейства садик точно по такой же причине образовался. Ладно, пойдемте, там сейчас бенефис намечается…
– Чей бенефис?
– Завтра сводный отряд алебардистов примет участие в возвращении кронштадтского госпиталя. Ваша команда тоже участвует, к слову. Вот ребята и решили сегодня устроить лекцию по холодному оружию. Дункан солирует.
– А оружие от музея?
– Большей частью. Досадно, завтра обязательно что-нибудь поломаем и погнем, а это редчайшие образцы. В дело, конечно, пойдет, что имеет поменьше исторической ценности. Но это между нами. Бойцы получили полный набор легенд, так что сказанное – сугубо между нами.
– Ну а легенды-то зачем?
– Странный вопрос! Легендарное оружие бойца поддерживает. Мораль повышает. Уж вы-то должны знать…

Тихонько пристраиваемся к слушателям. Немало набралось, сотни три стоит и сидит. Дункан, тот самый фанатичный любитель холодного оружия из ОМОНа, блаженствует, окруженный несколькими столами, где сложено всякое смертоубийственное железо прошлого. Лекция уже началась…
– Копье – вот основная ударная сила была, самое мощное оружие. Потому копий так много, самых разных. Мечи – это уже ближний бой. Потому, чтоб вам понятнее было, копье – это винтовка, автомат прошлого.
– А меч, значит, пистолет? – спрашивают из кучи зрителей.
– Да. Или пистолет-пулемет.
– А кинжал тогда что? Ножик?
– Нет, кинжал – это пистолет карманной носки. Оружие последнего шанса, немощное, но зато всегда при себе.
– Дункан, хорош лапшу развешивать! – тормозит его сослуживец.
– Ты помолчи лучше, раз не разбираешься!
Дункан, злобно пыхтя, начинает рыться в сложенных на столах железяках, потом тягает по одной – показывать.
– Вот, глядите, балбесы! Копье – это металлический наконечник на палке. Так?
– Ну так.
– Вот просто копье – коротенькое, наконечник лепестком. Примитив. Зверя не остановишь толком, доспешного рыцаря тоже. А вот такого же забулдыгу, как ехидный Егоров с его выкриками про лапшу, самый раз. Смейся, смейся, будет тебе строевой подготовки сегодня! Понадобилось людям чисто охотничье копье – сделали негры-масаи такое… В лапах у Мак-Лауда странное копьецо с маленьким древком и здоровенным наконечником, чуть ли не в полдревка длиной. Наконечник неприлично тонкий и какой-то несерьезный, аж вибрирует в воздухе… – (Одновременно слышу умоляющий голос Павла Александровича, напоминающего громиле Дункану, что тут ценнейшие образцы и поаккуратнее, ради бога, поаккуратнее!) – Железо тут мягкое и даже при столкновении с костью гнется – вот во льве и застревает. А при этом разрез громадный, наточено будь здоров. Зверюшка быстро кровью истекает. И нашпиговывают масаи такими копьями льва в момент, особенно если один из них льва за хвост схватит и даст несколько секунд остальным на бросок.
– Дункан, ну не ври так нагло! Давай по делу, а?
– Прохоренко! Если б ты умел читать, то это бы и сам знал! Масаи за хвост льва хватают, причем не за конец, как ты своей головой подумал, а у самой жопы. Иначе лев стряхнет такого масая. Хвостище у льва как железный прут может быть. А если льва схватить у самой жопы за хвост, киса ничего сделать не может. Тут ее и шпигуют.
– Ага, а таскавшему кису за хвост – ордэн…
– Орденов у них нет, зато все девки его…
– Давайте вернемся к теме. Вас как на минутку оставь, так сразу о девках…
– Слушаюсь. Теперь пилум. Можно так драться, можно врагу в щит воткнуть, чтоб защищаться не мог, и мечом дорезать. А до них были сариссы – военный секрет македонской фаланги. Они ведь почему всех громили, потому что обычные греки в одной руке держали щит, а второй с копьем дрались. А Саша Македонский сообразил приделать к щиту ремешок, и щит повесили через плечо. Вес щита с руки снялся, и копьем македонцы уже дрались, держа его двумя руками, сила удара, считай, вдвое увеличилась. К тому же в фаланге задние шеренги своими шестиметровыми копьями с балансирами-противовесами не дрались, а просто устраивали такое подвижное заграждение – врагу было не пробиться, в мечи не сойтись. А первые ряды македонцев обеими руками, значится, врага беспрепятственно резали…
Потом ситуация изменилась – рыцари появились. Хрен его железячного чем достанешь, и лошадь его в броне, даже на хвосте стальной нахвостник. Запонадобились бронебойные копья. Вот пика. Наконечник маленький, давление на кончике, когда о него рыцарь на всем скаку ткнется, адское. Прошибает доспех, оказывается рыцарь как на булавке. Но его еще добить надо. Пожалуйста, сделали алебарду.
Омоновец вытягивает из кучи на столе и показывает публике какую-то чудовищного вида железяку на длинной палке. Такое впечатление, что он ждет от всех нас молитвенного экстаза при виде этой бодяги. Не дождавшись, продолжает, глядя на нас, как на убогих:
– В алебарде удачно совместили топор, копье и крюк. Гибрид получился такой замечательный, что даже нынче стоит официально на вооружении.
– А вот сейчас уже точно заливаешь!
Дункан бросает в зал усталый взгляд старого мудрого бога, вынужденного объяснять очевидные вещи малолетним самоуверенным соплякам:
– Голова – два уха! Швейцарская гвардия чем вооружена в Ватикане, а? Официально, между прочим. И штуки эти позабористее ПР будут! Молчи уж, шляпа с перьями!
Ребята рядом со мной фыркают и тихонько посмеиваются.
– Короче! Есть еще глефы, гизармы, совни, рогатины, эспантоны, протазаны. О них говорить можно долго и красиво, но в ваши глупые головы столько сведений не влезет, потому как оперативная память у вас убогая. Говоря проще, первая шеренга будет с рогатинами.
Могучие лапы Дункана показывают странную штуку, меньше всего, на мой взгляд, подходящую под название «рогатина». На древке прикреплен практически меч – длинный нормальный полуметровый клинок.
– Слушай, Дункан, разве рогатина не двузубая?
– Нет! Рогатина именно такая – не от слова «рога», а от слова «рог»! Это короткий меч с длинной рукоятью, вот что такое рогатина. И применялась она по той же схеме, по какой европейские пикинеры рыцарей привечали: конец древка упирается в землю, прижимается ногой в придачу, а острие – медведю (ну или конному рыцарю) в грудашник. И все, абгемахт!
– А вот с краю, это у тебя «годендаг»?
– Нет, это «моргенштерн». «Годендаг» – это вообще загадка. В свое время это сверхоружие было настолько популярным и массовым, что никто не удосужился его описать. А сейчас оказывается, что этой штукой все пользовались, а копье это, меч или боевой цеп – непонятно…
Теперь переходим к боевым топорам. Вот эта штука называется «бердыш»…

Нога у Виктора вздулась, пришлось перебинтовывать. Кровь не лилась рекой, но пол-литра он точно потерял, замарав и одежду, и кровать. Ирка не смогла закончить все как следует – муженек был сам не свой, потому что вот-вот могли прибыть остальные члены «фирмы», и это его беспокоило до умопомрачения. Прикрикнув даже, погнал ее на улицу. Идея встречать грузовик в деревне ему не понравилась сразу. Надо до деревни успеть, там как раз хорошее поле. Да еще и холмик есть душевный, как раз для пулемета… Эх, если б не нога… В фильмах же с такими ранами герои носятся как угорелые кошки, прыгают и чуть ли не танцуют, а тут прошибает дикой рвущей болью до ослепления и скрипа зубов любое неловкое движение. И рана, как будто туда полено суют и проворачивают в живом мясе, и ногу дергает…
Он уже несколько раз увидел разноцветных живчиков на черном фоне, когда попытался слезть с кровати…
Ирка, выскочив из дома, от удивления открыла рот – их родной УАЗ рваными рывками разворачивался поперек улицы. Не обращая внимания на каких-то грязных зачучканных людей, ожививших малолюдную до того улицу, Ирина подскочила к джипу, рванула дверцу и получила короткий тычок в лицо от патлатой девки за рулем. Отскочила, чтоб не попасть под колеса. УАЗ рванулся, причем хруст переключаемой коряво скорости отозвался горелой горечью где-то за грудиной, и Ирка сообразила – ее родную машину вот так нагло у нее на глазах угоняет какая-то лярва.
Это было так неожиданно, что несколько секунд Ирина потеряла, а потом решительно вскинула помповушку, целя угонщице в башку, тут же вспомнила, что запасные стекла к УАЗу лежат в третьем тайничке в самом низу, да еще и салон мыть придется, и перевела прицел вниз на колесо. Бахнуло дважды – выстрел и лопнувшее колесо. УАЗ самым грустным образом с гулким бубумом ударился рылом и боком в угол дома. Ирка, совершенно взбесившись – до помутнения ума, так, что даже не заметила, куда делось из рук ружье, двумя прыжками подскочила к покалеченной машине и выдернула угонщицу за немытые патлы из кабины. Как морковку с грядки.
Кто их разнимал, визжащих, орущих, как дурные кошки, Ирка не поняла, но ощутила себя оторванной от противницы. Переводя дух, с трясущимися руками и не вполне владея собой, прыгающими, не своими губами не то прошипела, не то прохрипела:
– Убью, сука, убью!..
И как-то осеклась, когда патлатая врагиня с визгом стала практически на четвереньках убегать через улицу и огород – к лесу. Вот сейчас, если бы у Ирки в руках оказалось ружье, она бы точно влепила в задницу убегающей весь заряд. Но ружье куда-то делось…
Пошарив взглядом, она нашла помповушку, торчком стоящую в сугробе. Оглянулась – несколько человек смотрели на нее во все глаза. Достала ружье и не нашла ничего лучшего, чем, передернув цевье, бахнуть в воздух. В первую очередь, чтобы успокоить саму себя.

Виктор весь извелся, когда услышал за окном выстрел, характерный звук аварии и потом визг, брань… И еще выстрел. Вбежавшая растрепанная Ирка была неприятно удивлена направленным на нее пулеметом.
– Что там? – встревоженно спросил он.
– Да сука одна из рабынь угнать УАЗ пыталась, – прояснила Ирина ситуацию.
– А ты ключи оставила, дура! – огорчился Витя.
– Ой, ну да, Витенька, милый, прости. Я ей колесо прострелила, она в лес удрала, – зачастила виновато жена.
– Вот клево! Теперь она этих предупредит! – подскочил в постели раненый и тут же заскрипел зубами от боли.
– Нет, она их боится как огня, она от них удирала! – поспешила успокоить его жена.
– Один черт! УАЗ-то не на ходу! Что разбилось? – не захотел успокаиваться муж.
– Не знаю. Дорогой, я не посмотрела, – призналась Ириха.
– Дура и дура! Теперь все, теперь без вариантов: я лежачий, так что давай собирай орду и вперед – в засаду. С пулеметом справишься? – с надеждой посмотрел Витя.
Ирка осторожно поглядела на мужа и опасливо сказала:
– Не получится орды. Кроме меня еще одна бабенка годится – и все.
– А остальные? Тут же мужики еще были? – не просек ситуацию лежачий.
– Мужиков двое. Один алкаш, а другой трусливый до обморока. Он так из сарая и не вылез, боится, что приедут и накажут. Так что две бабенки – вся наличная мощь, – грустно привела расклад сил его половина.
Виктор длинно и страдальчески вздохнул.
– Ладно, Витя, делать нечего. Что про засаду скажешь? – вернула его к основной проблеме Ирка.
Витя собрался с мыслями, сосредоточился.
– Значит, берешь коврики, пару простыней, пулемет и диски. Заляжете на холмике. Тут с километр поле будет, неподалеку от деревни, там и холмик. А дальше – шей, начиная с водителя, патроны береги: всего два диска у тебя. И постарайся технику особо не ломать, пригодится еще. Не подпускай этих уродов близко и постарайся, чтоб и не ушел никто. Бей, когда они будут метрах в трехстах – двухстах. И спроси у местных, еще такие карабины у тех были? Если нет, то тебе никто не сможет повредить…
За окном опять пошел какой-то мутный беспорядок: визг в несколько голосов и суета. Ирина живым духом опять скатилась по лестнице, осторожно выглянула.
– Вот прошмандовка неугомонная, – вырвалось у Иринки совершенно непроизвольно, когда совсем близко она увидела колченого и косолапо ковыляющую вдоль улицы бабу-мотоциклистку. Явилась, значит, не запылилась.
Выскочила за дверь, направилась было к зомбачке, потом притормозила, ругнулась, полезла в карман и набила пару патронов. Потом, вызывающе вихляя бедрами, развязнейшей походкой подошла к мертвячихе, оглядела ее внимательно. Витька хорошо продырявил покойницу, но дело стоило закончить.
– Гоу ту хелл, сука! – сказала Ирина чеканную киношную фразу, вскинула ружье, к которому уже успела приноровиться, и с удовольствием долбанула в лицо недавней знакомой. Ту мотануло, но, вытянув лапы в сторону Ирки, она дернулась под выстрелом и поспешила навстречу, мерзко и тонко застенав.
Ирка, совсем не героически пискнув, шарахнулась в сторону и, перезарядив, повторно грохнула в морду, уже страшную, искромсанную, со свернутой в сторону половинкой нижней челюсти. На этот раз проняло: зомби свалилась как бревнышко, на всю длину и отчетливо треснулась затылком о наледь на дороге.
Ирка подняла гильзы и присвистнула – каким-то непонятным образом в картечную кучу взятых с собой патронов затесалось что-то для мелкопташечной охоты, вот мелкие дробинки и не одолели зомби, только рожу растворожили.
Перевернула труп, постаралась аккуратно стянуть висевшее за спиной у покойницы ружье, измазала все же ремень в кровище, потому отстегнула карабинчики и брезгливо ремешок отбросила. Двустволка-вертикалка была не новой, но целой, пулеметные очереди ее не покалечили. Тяжесть ствола в руке навела на мысль, и, горестно глянув на сиротливо уткнувшийся в стенку дома джип, Ирина вприпрыжку побежала к выезду из деревни.
К ее радости, застрявший в снегу и кустах мотоцикл тут же завелся, и она триумфально докатила до каменного особняка, отметив, что пули счастливо миновали важные узлы, разбив зато фару, пробив руль, вспоров в двух местах седло и закончив сбитым, видно, для симметрии стоп-сигналом.
Напарница уже поджидала в прихожей. Всучив ей двустволку, Ирка потащила спутницу наверх на инструктаж.
Выслушав еще раз то, о чем уже слышала Ирина, и забрав пулемет с диском, парочка воительниц спустились к мотоциклу, захватили принадлежности и, виляя по заснеженной улице, покатили на битву. Ехать без фары было уже темновато, зато маскировка.

Мне не удается дослушать лекцию до конца, надо и в медпункт заглянуть.
Маслом по сердцу, что дела идут спокойно и в рабочем режиме. Сложных случаев всего два, советы у меня спросили скорее из вежливости. То ли такой начальник, как я, тут и на фиг не нужен, то ли я так все организовал, что любо-дорого. Приняв за рабочую гипотезу именно второе объяснение, добираюсь до нашей казармы-салона.
И, собрав на завтра сумку, валюсь дрыхать…
Ребята возятся еще, звякают, переговариваются, но мне это уже не мешает.
А вот заявившийся Дункан мешает. Он возбужден, шумлив и совершенно не обращает внимания на то, что тут вообще-то некоторые труженики тыла героически пытаются поспать. Он восторжен до неприличия, словно ребенок на елке с Дедом Морозом.
Я думал, что наши не будут участвовать в рубке, отслужив службу стрелков. Ан нет, лихорадка охватила и Серегу, и Вовку. Ильяса с нами нет, оказывается, ему жена запретила в доспехах на топорах драться. Сейчас он ей вкручивает, что, разумеется, как всегда, будет сугубо стрелком с самой дальней дистанции.
Уснуть при таком тарараме, который устроил тут чертов омоновец, невозможно, и я, приподнявшись на локте, удивляюсь:
– А как же это получается, что властелин и показатель, кто в доме хозяин, так перед женой трепещет? Он же тут, было дело, рассказывал, как у него в доме все по струнке ходят?
– Так все правильно! Все по струнке и ходят. Вот и он сам тоже по струнке. И вообще, кто спорит с женщиной, укорачивает себе жизнь. Старая восточная мудрость, между прочим, – вразумительно отвечает Вовка. Он крутит в руках какую-то железяку с ремешками, регулирует что-то, и я готов о заклад побиться, что это скорее всего деталь брони. А этой брони у нас навалено много – шлемы, кирасы, наплечники, кольчуги.
– Он, видишь, даже свой доспех сюда не приволок – у Павла Алисаныча оставил.
– Похоже. Павел инфаркт чудом не схватил. В основном-то оружие и доспех взяли из экспозиции средневекового оружия, а нашему батыру зачесалось, чтоб обязательно у него восточное было. Надыбали ему какой-то сбродный персидско-китайский наряд. Просил по-дружески, чтоб мы при чужих над ним не смеялись. Стесняется, похоже, слышь, Вовик!
– Ага, командирскую честь блюдет.
– Парни, вы что, всерьез все это натеяли? Ну ладно Дункан – ему фатум такой, но вы же стрелки!
Дункан даже как-то обижается:
– А что я? Ваша же богадельня, сам же знаешь: чтобы оборудование оставить целым, стрелять нельзя. Для вас же стараюсь, живорезы.
– Ну ладно, ладно. Не хотел обидеть, просто удивило, с чего это вам резню захотелось устроить…
– Кто б про резню говорил, а кто б и помолчал, видывали, знаем, как оно руки к жопе пришивают…
Мне не очень нравится эта тема, вот просто не нравится, и я стараюсь с нее съехать:
– Ну а чего вы все западноевропейское взяли? Почему не японское?
Дункан подпрыгивает:
– У джапов только реклама отличная, а оружие паршивое. Отлегендировано знатно – не отнимешь, но их дурацкие катаны ни в чем не лучше немецкого или испанского клинка, про наше не говорю – тоже лучше. И доспех у них дерьмо на веревочках, тряпочки с камышом лакированным, кожей обтянутое. Как познакомились с европейскими доспехами, так тут же на вооружение и кирасы взяли, и шлемы.
Ребята заинтересованно отрываются от своих дел и глядят на вскипевшего омоновца.
– Вона как ляпнул! А ты катану в руках держал? Это оружие мастера по пять лет делали! – Володя вроде говорит серьезно, но мне кажется, подначивает простодушного дылду. С Вовки станется, любит разыгрывать, особенно раньше Сереге доставалось.
– Вовик! Катаны я в руках держал, потому за свои слова отвечаю, – ласково улыбаясь, отвечает Мак-Лауд. – Так вот, катаны всякие были. Большая часть – фигня с ручкой, кавказские шашки и наши сабли и немецкое с испанским лучше. А насчет пяти лет на клинок, это вранье. От кузнеца Масамунэ из Сагами сохранилось пятьдесят клинков. Это ж сколько он жил, а? Кузнец Цуда Сукэхиро за двадцать пять лет работы сделал тысячу шестьсот двадцать клинков! Так что не надо киношную чушь выдавать за правду. А еще у катаны идиотские ножны и дурацкий эфес, очень, знаешь ли, недолговечное все. Да и слово само, умные люди говорят, от португальского названия абордажной сабли. Другое дело, японцы все свое превозносят и почитают, и окружающих заставляют в это поверить, потому как сами верят.
– То есть японское оружие – говно?
– Этого я не говорил, не передергивай. Я сказал просто, это не вундервафля, а обычные клинки весьма разных кондиций – до откровенно эрзаца, такого тоже полно. Вот разрекламировано оно не в меру, потому как в массе европейское и наше оружие лучше. А реклама, это особ статья, и все японское, кстати, тоже не в меру разрекламировано. Японские ножи, сюрикены, ниндзя, гейши, харакири, саке с суши… Тут джапы на втором месте после амеров. Что, доктор, ухмыляешься, не так, что ли?
– Ну так. Просто вспомнил: у нас тут был в гостях японский профессор, но из таких, знаешь, второсортных, не шибко что с него было можно поиметь. Вот меня ему в провожатые и выделили, для проформы. Он посмотрел-посмотрел на кучу наших «суши-баров» и сильно удивился. Выразил это деликатно, по-японски: «Мнение, что достаточно взять в повара какого-нибудь азиата, дать ему размороженную рыбу и назвать все это «японской кухней», – ошибочно. Японская кухня, это очень свежая рыба, повар японец, обученный не по книжке, а вживую опытным учителем, и еще пара десятков не менее важных условий». И категорически отказался зайти хоть в один. «Я, – говорит, – вижу, что тут повар – бурят. Вот пусть он и готовил бы бурятскую еду»
Я запинаюсь, вспоминая свой конфуз, когда японец искренне удивился преподнесенному ему теплому сакэ и даже предложил мне денег. Оказалось, что, как все нормальные люди, японцы пьют охлажденный сакэ. А вот теплый – или когда очень холодно и надо быстро согреться, или по бедности, когда денег мало и надо меньшей дозой добиться большего.
А японскую саблю я видал у старушки, которая меня английскому языку учила. Из трофеев американской армии. Она переводчицей была в посольстве в США, там подарили. Боевая такая саблюка, вся в зазубринах, ага. Но в руке не сидит, это есть такое. Неудобная.
– Вот! Потому я лично предпочту нюрнбергский или толедский клинок! Алебарду я себе подобрал – загляденье. Всегда мечтал попробовать себя в такой средневековой зарубе, чтоб глаза в глаза и с хрустом – у кого хребет крепче…
– И, похоже, ничего в тебе не екнет! – грустно как-то замечает лелеющий маслом и тряпочками новоприобретенный пулемет Серега.
Дункан аж подпрыгивает повторно, словно его оса ужалила:
– А что во мне должно екать? Враг есть враг, его надо уничтожать – и без соплей. Развели антимонии на ровном месте. Сопли-вопли. Ты еще про тварь дрожащую вспомни и пристыди меня.
– Это ты о чем?
– Если человек всерьез считает, что он тварь дрожащая, если не убил себе подобного, то это уже и не человек вовсе.
– А кто?
– Дык тварь! Он же себя сам так посчитал. И всей разницы – дрожащая он тварь, или если убьет кого – так уже недрожащая. Но по-любому не человек.
– Странно от тебя слышать.
– Убийца, типа, рассуждать не должен?
– Нет, просто кто сейчас Достоевского читает… А что касается убийцы, так ты ж себя до того тварью дрожащей не считал? Не считал, так что говорить…
– Классику читать надо. Она не зря классика. До нас люди жили в бытовом смысле по-другому, а вот проблемы-то те же были. И мне стрелять приходилось не по старушкам, а по отморозкам – с автоматами и гранатометами. Те еще твари были. Именно твари. И не дрожащие, такое они «право имели» – закачаешься. И завтра враг будет что надо, загляденье, без всяких соплей и компромиссов. Либо мы их вынесем. Либо они нас. И никак иначе.
– Ты просто раб системы. Клеврет! – уже откровенно глумясь и лыбясь во весь рот, заявляет Вовка.
– Рабы системы, борцы с системой… Бла-бла-бла! Или точнее – бля – бля-бля! Никогда, бараньи головы, никогда человеческое общество не будет внесистемно! Такая или другая, но система управления будет! Будут у власти анархисты или еще кто, все равно они выстроят свою систему управления. И не факт, что она будет лучше. Но что будет – стопудово! Чего ухмыляешься? – злобно смотрит омоновец на ехидного Вовку.
– Зря кипятишься. Мне вообще-то, когда всякие такие вопли о рабах системы слышу, думается, что это точно сказано. Все мы рабы системы. Канализационной системы, например, водопроводной системы, отопительной и так далее. Вот сейчас все эти системы гавкаются, и мы будем рабами других систем – вместо отопительной системы будет печная, вместо канализационной – люфтклозетная и так далее… Но рабами придется оставаться, потому как полностью свободный человек замерзнет, если до этого в своем дерьме не утонет…
Я вижу, что тут сейчас начнется балаган. Хочется влезть почесать язык, заметив, что заодно человек является рабом еще кучи систем – мочеполовой, дыхательной, кровеносной, пищеварительной, но понимаю, что не стоит умничать излишне. Вспоминаю одну непонятную для меня вещь и тихо спрашиваю Сашу:
– Слушай, а что это за ругательства были? Испанские? Ну эти – раха пелуда и прочие саммордюк?
– Ага, испанские. Раха пелуда – это волосатая жопа, педасо де идиота – кусок идиота, полудурок.
– Ну а третье? Про онаниста что-то?
Саша смущается. Потом говорит:
– Не, Энано Нарис – это по-испански Карлик Нос. Сказка была такая, мы ее по-испански и читали. Просто вспомнил к месту.
А что, неплохо прозвучало…

Холмик амазонки искали долго. Только через четверть часа до сметливой Ирки доперло, что холмик – это убогое возвышение над ровным, как стол, полем, по которому наискосок проходила дорога. Треща сухим бурьяном, Ирка и ее напарница расстелили коврики, установили пулемет. Ирка легла, примерилась, как оно получается, получилось неудобно, приклад как-то не вставал как надо и пулемет на сошках ерзал. Потом она пресекла попытку напарницы расстелить вытащенные из рюкзачка простыни на коврики и показала, что их надо накинуть на себя, типа, маскировка. Посуетившись, залегли и стали ждать.
– А тебя как зовут? – спохватилась Ирка.
– Вера. А тебя?
– Ирина.
– Очень приятно, – церемонно сказала новая знакомая.
– Ага. Стрелять доводилось? – вернулась к важным материям Ирка.
– Да, было такое, – как-то не очень уверенно выговорила Вера.
– Тогда ладно, – успокоилась Ириха, не сообразив толком уточнить, из чего, как и когда стреляла ее напарница.
Замолчали. Верка все ерзала, видно, мерзла. И еще шумел-шуршал бурьян. И это было неприятно, словно кто-то тихо подкрадывается сзади. Решили, что Верка с ружьем будет посматривать назад, а Ирка – вперед. Как ни старалась себя держать в руках Ирка, но мелкая дрожь пробирала, какая-то внутренняя, словно тело меленько вибрировало всеми клеточками. Напарница тоже была не в своей тарелке, но сидела тихо. Ружье вроде держала цепко, но черт ее знает.
По словам рекомендованной Виктором бабки, девчонка была из новеньких, строптивая, обломать ее не успели, а вот разозлить – разозлили…
И Ирку, к слову, тоже.

Верка шмыгала все время носом, и это раздражало Ирку, как зубная боль. Пулемет тоже никак не позволял к нему приноровиться, был тяжел, громоздок и неудобен, да еще и темнело быстро. Черта лысого тут прицелишься толком. Ирка злилась, хотя и старалась сдерживаться, но не выходило.
– Сколько там фирмачей-то получается? – спросила шмыгающую носом напарницу Ирина.
– Всего было восемь парней и три бабы. Осталось, значит, пять мужиков и две бабы. Ехать будут на двух машинах, вчера напоролись, по рассказам покойничков, на очередную группу – сегодня остатки добирают.
– А «сотрудников корпорации», значит, сколько было?
– Четырнадцать рабов да местных шесть человек.
– Ты, что ли, бухгалтер?
– Да. А ты как догадалась? – удивилась Верка.
– Ты все цифрами сыплешь, догадаться просто.
Помолчали.

Сквозь шуршание бурьяна донеслось далекое пока урчание моторов.
Едут.
Верка задышала, зашмыгала чаще.
Ирка с трудом удержалась от того, чтобы не рявкнуть на напарницу. Вместо этого велела взять из футляра маленький китайский биноклик и смотреть, кто куда кинется из машин.
Дышать стало как-то тяжело, сердце колотилось как очумелое, и непонятно было, что за ком подступил к горлу.
А потом яркий свет мазанул по дороге, по кустам, и из леса выкатились две пары фар, на которые Ирка зря посмотрела – подслепило ее галогенками, да к тому же ездуны перли явно с дальним светом, по-хозяйски, никого не опасаясь.
Хорошо, что ехали они не быстро, и пулеметчица успела опомниться, отвести глаза от фар, проморгаться и уже по-деловому ухватиться за свое оружие.
Освещенный снег дал Ирке отличную возможность увидеть и мушку, и прицел, совместить одно с другим и, примерно взяв чуток за фарами передней машины – вроде как джипа, она даванула на спуск. И ничего не произошло. Шибануло холодком вдоль по позвоночнику, сейчас проскочат – и все!
Джип уже подставил бочину, в свете фар шедшего за ним фургона был отлично виден, просто загляденье, а не цель.
Тут же пальцы нащупали еще какую-то выпуклую пимпу – и Ирка вспомнила, что кроме спуска надо давить одновременно еще и на чертов предохранитель. И надавила.
Пулемет саданул ее довольно чувствительно в плечо и заколотил так, что у нее мелькнуло в голове совершенно неуместное: «Боже, как у меня щеки трясутся!»
Немного оглохшая и чуть ослепшая от грохота и всполохов пламени, Ирка отдернула палец – «дегтярь» послушно замолчал.
«Черт, это я ж полдиска выпулила!» – ужаснулась про себя.
Джип светил фарами, стоял совершенно неподвижно посреди дороги, а вот фургон шустро пытался развернуться, резко сдав задом и прикрыв от огня кабину кузовом. Спохватившись, Ирина долбанула несколькими короткими очередями по грузовику, надеясь, что пули достанут через кузов до водителя.
– Из джипа с нашей стороны кто-то вывалился! – звонко крикнула Верка.
Ирка только чертыхнулась в ответ, продолжая стрелять по кубическому черному силуэту.
Грузовик как-то перекосило.
– За джипом кто-то мелькнул! Из грузовика водитель выскочил! Они как тараканы разбегаются! Да стреляй же ты, стреляй!
Диск щелкнул и пулемет замолк.
Обламывая от спешки ногти, Ирка выцарапала из рюкзачка сменный диск, каким-то чудом ухитрилась вставить его на место, лязгнула затвором.
Две машины тихо стояли на дороге.
Светили фарами, джип еще и габаритами подсвечивал.
И слышно было только, как кто-то тонким голосом воет – вроде бы в салоне джипа.
Не удержавшись, Ирка дала пару коротких очередей в лес, куда утекли беглецы.
Потом опомнилась.
– А дальше что? – спросила Верка.
– Дальше яйца не пускают, – грубо отрезала на правах старшей Ирина и подумала: «А и действительно, дальше-то что?»
– Ждать будем?
– Да. Ждать.
Верка пошмыгала носом, поерзала. Не удержалась и снова спросила:
– А чего ждать-то? Я уже до костей продрогла!
Ирка промолчала. Ее тоже колотило чуть-чуть, то ли от холода, то ли от волнения. В разных книгах после такого – пальбы по живым людям – полагалось задаваться высокими материями, переживать, страдать и самоедствовать. Но Ирина думала совсем о другом – те, по кому она стреляла, – частью удрали. И это было печально, потому что вылезать к машинам, значило подставляться уже под выстрелы удравших, а воспоминания о раненом муже как-то не воодушевляли. Очень не хотелось валяться простреленной на этом дурацком поле. Сидеть на холмике – пока безопасно, но замерзнешь. Тихонько смотаться – значит отдать обе машины удравшим, и не факт, что это потом не рыгнется.
– Чего молчишь-то? Ждешь, чтобы они удрали подальше?
– А думаешь удрали? – с некоторой надеждой в голосе спросила Ирина.
– Некуда им. Без машин-то. Думаю, выжидают, что дальше будет. Могут, конечно, по лесу – в деревню сразу выбираться, тоже вариант. За час-другой доберутся. Если не ранены, конечно.
– Надо их как следует напугать! – решительно сказала Ирка.
– И как ты предлагаешь это сделать? – с некоторым сарказмом уточнила напарница.
Тут ответить было сложно.
Оттарабанить несколькими очередями в лес последний диск? Так видно будет, что пулеметчик лепит в белый свет как в копеечку. Да и жалко впустую патроны жечь, еще пригодятся.
Посуетиться, пошуметь? Ну да, женские голоса, они, конечно, напугают. Держи карман шире.
Можно вообще-то тихо-тихо красться по лесу, выйти во фланг уцелевшим и героически перестрелять их в упор. Но Ирка прекрасно понимала, что она не литературный герой, не Бешеная и не Лара Крофт, и потому, скорее всего, это ее подловят. Валяться простреленной в лесу тоже не хотелось.
Тягучий вой из джипа, давивший на нервы, сменился отчаянным визгом, таким, которым визжат последний раз в жизни. Резануло по ушам и нервам – затихло.
– Вот, дождались. Ты кого-то хорошо продырявила в джипе. И этот кто-то превратился в упыря и заел недобитую бабенку. Вроде по визгу это Мэри-Сью.
– Ты о чем? – повернула голову Ирка.
– Да одна из ихних девок была такая вся на понтах, гонористая дура, кликуха у нее была Мэри-Сью. Дружки е-енные так ее обзывали. Она бесилась, на нас потом вымещала, стерва крашеная.
Верка перестала озираться на шуршащий под ветром бурьян, опять взялась за бинокль.
– Точно, превращаются! Тот, кто из дверцы вывалился, там так и лежал кулем, а сейчас встал и стоит. По куртке – ихний дизайнер.
– Ага. Трое, значит, в минусах. Уже легче.
– Знаешь, мне кажется, их целых только двое осталось. На списание, мне думается, пятеро пошло. Что делать будем? Надумала, как их отпугнуть?
Ирка не могла признаться, что в голову ничего не приходит. Потому ответила вопросом на вопрос:
– А ты?
– Есть идея! Смотри!
И замерзшая напарница вытянула из кармана тощего рюкзачка три длинных цилиндрика – наполовину из тонкой жести, наполовину картонные.
– Это что?
– Это сигнальные ракеты. Вот тут снизу колпачок отвинчиваешь – вываливается веревочка. Дергаешь, и ракета вылетает.
– А нам-то это что даст?
– Так эти, которые в лесу, увидят, что тут какие-то злые люди из пулемета стреляют, ракеты пускают, и сдрейфят. Они не герои – молодцы против овцы.
– Ракеты откуда? – подозрительно осведомилась Ирка.
– У самогонщика местного нашла. Когда они самогон варили, поленья таскала, в дровах и увидела. А как пользовать, на них написано.
– Тогда так. Ты сейчас, пригнувшись, убегаешь метров за двести туда, назад. Пускаешь ракету. Я отсюда – другую. А ты еще отбеги и давай третью.
– Зачем бегать-то?
– Ну не отсюда же все пулять. А так вроде бы народ тут в трех местах сидит. Может, все с пулеметами.
– А что, вполне. Достаточно идиотское представление, чтоб сработало.
Шмыгнув еще раз носом, Верка тихонько свалила в темноту. Посматривая по сторонам, Ирка как могла ознакомилась с девайсом. Вроде бы все достаточно просто.

Ждать пришлось долго, Ирка уже забеспокоилась, вертясь на коврике, когда наконец далеко сзади бахнуло и красная ракета, рассыпая шлейф искр, достаточно косо взлетела в небо. Ирка завозилась, потом вовремя вспомнила, что ракету надо направлять вверх, мысленно перекрестилась и дернула со всей силы за веревку так, что чуть не вырвала цилиндр у себя из ладони, но удержала. Грохнуло, красный свет озарил поле, кромку леса, заметались тени, потом угомонились, поплыли, как положено. Немного погодя третья ракета взметнулась неожиданно далеко – ближе к деревне, на дороге, наверное.
Смотрелось это как-то внушительно, и Ирка повеселела.
Шмыганье носом послышалось раньше, чем шаги.
– Чего не окликаешь-то? – удивилась напарница, сильно запыхавшаяся, видно, бежала бегом.
– Ты фырчишь так, что тебя за версту слыхать.
– Честно?
– Стопудово!
– Надо же… Ну что, пошли?
– Сейчас. Слушай, а ты вообще стреляла когда-нибудь? С ружьем справишься?
– Наверное. Знаю, что за эти крючки надо дернуть.
– Ты на меня-то не направляй, стволы убери в сторону. Целиться умеешь?
– Ирэн, все равно ты меня сейчас не обучишь. Пошли, а?
– Погоди, торопыга. Мы ж от леса видны будем хорошо: фары, подфарники – и мы как на витрине.
– А можно фары побить на фиг. Вжарить из этого ружья и все.
Бухгалтерша с некоторым уважением показала на стоящий в охотничьей стойке пулемет.
Минутку Ирка думала на эту тему, и вообще-то ей показалось соблазнительным такое предложение. Но жаба одолела: еще продырявишь джип наповал, грустно будет. Нет, придется рискнуть.
– Слушай, Верк, ты машину водить умеешь?
– Неа.
Тоже хорошо. Значит, и стрельчиха одна, и водительница тоже одна. «Я и пела, и плясала, и билеты продавала!» – невесело подумала про себя Ирина.
– Ладно, пошли. Только все же насчет ружья слушай, что скажу, и запомни.
Минут пять ушло на лекцию. Впрочем, уверенности в том, что напарница, сильно уже окоченевшая, хоть что-то запомнила, у Ирки не возникло. Горе луковое, а не напарница. Хорошо хоть слушается и не выпендривается каждую минуту. И то хлеб.

Вплотную к стоящим машинам подходить не стали, присели чуть в сторонке, огляделись. Ирка смогла рассмотреть цепочки следов, ведущие к лесу. Две точно, но вроде бы и третья есть – непонятно в темнотище, что это там, следы или борозда, а может, и следы, да не человечьи.
– Слушай. Даже если они живые и сидят на опушке леса, нам-то что за дело? Ты ж сказала, что у них ружья не дальнобойные.
– Да в основном-то оно так. Только вот у одного карабин был серьезный. Ты вообще их оружие разглядывала?
– Да ружья как ружья. Разница-то у них какая? У некоторых два ствола было в ружье, у некоторых один. Это точно видела.
Ирка запнулась. Она и сама не очень твердо усвоила все, что ей рассказывал Витька об оружии, и тем более не взялась бы объяснить разницу между нарезным и гладкоствольным этой девчонке, которая, судя по замеченным острым бабьим глазом приметам, была невероятно далека от всей этой смертоубийственной техники. Вот остатки дорогущего маникюра, желтоватый оттенок кожи от солярия, признаки модной прически, сама манера поведения это подтверждали. Небось все ночные клубы знала.
Ирка встряхнулась и отогнала некоторую совершенно нелепую сейчас зависть к беззаботному мотыльковому образу жизни своей напарницы.
– Начнем-ка с грузовика. Видишь, двери нараспашку, значит, в кабине пусто. Присмотри пока по сторонам, я быстро.
Напарница с омерзением осторожно устроилась на снегу, подложив под себя рюкзачок, а Ирка, сгрузив с облегчением рядом с сидящей пулемет и помповушку, взяла в руку пистолет и перебежала к фургону. Габариты у грузовика не горели, так что сесть сзади и осмотреться было можно. Теперь Ирина точно видела – от грузовика в лес вели следы. Значит, двое все же удрали. Еще немного удивило ее, что заднее и переднее колеса сплющились, торчали лохмотьями рваной резины. Потому машину и бросили, что на лопнувших колесах далеко не уедешь. Но стреляла-то она по кабине, а досталось почему-то колесам. Ладно, что получилось, то получилось.
Кабина была нараспашку и совершенно пуста, что порадовало Ирку. Еще ее порадовало то, что прямо у двери вертикально стояло ружье. Она такие не видала раньше и решила, что это импортный автомат. Значит, скорее всего, у пары удравших при себе одна пушка всего осталась. И это замечательно.
Когда Ирина уже собралась двигаться к джипу и почти выпрыгнула из кабины, оказалось, что есть еще повод порадоваться. Подняв взгляд напоследок, она обнаружила на потолке кабины самодельные крепления, в которые была вставлена коротенькая двустволка. Прихватив оба ружья, радостная и гордая первым успехом Ирка вернулась к напарнице. Та, уже не шмыгая, а хлюпая носом, жалобно попросила поторопиться, если можно.
– Вот сейчас все брошу и потороплюсь. Ты смотри вокруг лучше, а то еще подберутся, не ровен час.
– Я смотрю. Ой, мертвяк к нам идет!
Верка подскочила, засуетилась.
Покойник, стоявший раньше у джипа, теперь неуверенно шел к ним, заплетаясь непослушными ногами в достаточно глубоком еще снегу.
– Ты не суетись, Верк. Ты его завали.
– Как???
– Кверху каком! Он неповоротливый, медленный. Бери ружье, прицелься, как я тебе говорила, и стреляй. В башку.
– Ой, я не смогу.
– Что, этот тебя не обижал?
– Еще как обижал! Они все уроды были.
– Так какого черта выпендриваешься?
– Я не смогу. Он же человек все же!
– Да какой человек, ты что, дура совсем? Он упырь, мертвяк и при жизни был гондон! Ве-эрка, стреляй!
– Не могу! Не могу!
– А, чтоб тебя!
Ирина шагнула назад – мертвяк подошел уже слишком близко и тянул руки – вскинула пистолет, зажмурила глаз, как учили, и, прицелившись в темное пятно головы, выстрелила.
Бахнул выстрел, быстро заглохший в сыром воздухе, а мертвяк нелепо рухнул вертикально вниз. Как марионетка с обрезанными ниточками.
Напарница, нелепо держа ружье, подошла поближе. У нее явно начался мандраж.
– Трусишь? – строго и свысока спросила Ирина.
– Замерзла. Ну и трушу, конечно. Как ты его – раз и все. – Вера виновато улыбнулась.
– Ладно. Пошли оставшихся добирать.
Оставшихся Ирка добрала сама, это просто оказалось. Вылезали мертвяки кучей, в одну дверь, мешая друг другу, дальше ползли на четвереньках – не сообразили, что ли, встать, но Ирка потратила всего четыре патрона на всю троицу.
– Слушай, Ирэн, давай сматываться, а?
– Погоди! В джипе пятеро было, а я четверых успокоила. Пятый там.
– Пятая. Та самая Мэри-Сью.
– Однохренственно! По сторонам смотри, мерзлячка!
Решив рискнуть, Ирка проскочила пространство до джипа. В салоне кто-то возился, но наружу не показывался. Приглядевшись через полуосыпавшееся стекло, Ирина поняла причину – растрепанная окровавленная девка с обгрызанным лицом была пристегнута ремнем безопасности.
Подавив первое желание бабахнуть ей в башку, Ирка взяла себя в руки, осмотрелась, прикинула, как стрелять, чтоб не повредить чего в уже и так простреленном салоне, усыпанном битым стеклом, и наконец стрельнула. Мертвячка еще шевелилась, и пришлось потратить еще патрон.
Ирка глубоко вздохнула. Справились все-таки.

– Ладно, тащи сюда железо!
Вера попыталась тащить все стволы, но не потянула, свалила обратно.
– Тяжело очень, Ирэн!
– Погоди, сейчас я подъеду.
Осторожно открыв дверь, смахнула стекла с сиденья, стараясь не порвать перчатку и не пораниться, увидела какую-то тряпку на полу, стряхнула стекла с нее и протерла пропоротое пулями кресло от местами поблескивавшей на нем чужой крови, залезла, выдохнула воздух и, стараясь не смотреть в зеркало на сидящую сзади покойницу, нашла ключи в замке, завела и тихонько тронула с места.
Подъехала к Вере, вместе они выдернули и выкинули из салона Мэри-Сью, сложили на заднее сиденье трофеи и покатили аккуратно дальше – к холмику, забрать шмотки и коврики…
Немножко тряслись руки и как-то обессиленно колотилось сердце, но такого кайфа Ирка давно не испытывала.

– Ладно, давай все же попытаемся уснуть, а то этот Дункан еще долго будет куролесить…
– Хорошо… Вспомнил вот, в инете кто-то написал прямо про него:

Быть рыцарем, братец, полный отстой.
Будь пехотинцем, парень простой.
Чем куртизанить в начищеных латах,
Лупи алебардой – будь, парень, солдатом!

– Вот завтра и глянем, как оно – алебардой-то…

Дункан еще что-то бунчит, но голова как свинцовая. И словно свет выключили, стоило только прижать ухо к подушке…

Утро 11-го дня Беды

Сегодня я точно убью Вовку.
Вот открою глаза – и убью. Взглядом. И он будет помирать медленной и мучительной смертью, а мне его ни капли жаль не будет. Потому что ничего другого мерзавец, заливисто орущий в ухо: «Рота, подъем!» – не заслуживает.
Василиска из меня не получается, Вовка игнорирует мой тяжелый ненавидящий взгляд и только еще и торопит. Внизу у умывальника не пойми откуда толпа. Сразу вспоминается американская карикатура, где из такой же солдатской куча-малы доносится возмущенный вопль: «Кто это чистит мои зубы?!!»
Ситуация понятна: тут еще несколько из парней ОМОНа – те, которые прибыли с Дунканом, вот они кучу и создали. Дрыхли-то они в Артмузее, сладострастно обложившись протазанами и этими, как их там, совнями и бердышами, а на завтрак и умывание к нам прискакали. Видать, с умыванием в музее еще сложнее, чем у нас. Ну да, народу там много, а туалеты не резиновые. Правда, двери в туалетах старинные, еще арсенального производства, мощные, бронированные, ну да это вряд ли помогает.
Ильяс и Дункан поторапливают нас: вот-вот прибудет транспорт, надо пошевеливаться. Завтракаем стремительно, обжигаясь кофе и торопливо заглатывая бутерброды с какой-то очень твердой колбасой. Для меня оказалось сюрпризом, что часть наших женщин, в том числе Дарья и Краса, убыли в тот самый концлагерь при заводе – посчитали нужным помочь, а там сейчас каждая пара рук желанна. Вот и сразу видно, кофе еще ничего, а бутерброды как топором накромсали.
Суета сопровождается лязгом железа и бряканьем – парни собирают свои доспехи, которые почему-то разбросаны по обоим этажам салона.
– М-да, это совсем не швейцарская караулка! – свысока цедит Дункан.
Сам он уже собрался и сидит как на гвоздях.
– Ну а что у швейцарцев? – спрашиваю его.
– У швейцарцев образцовый порядок! – отвечает Дункан так, словно этот порядок целиком его заслуга.
Наконец все собрались и полубегом с лязганьем добираемся до причала. На причале девственно пусто и безлюдно.
Ильяс чешет в затылке, выразительно смотрит на Дункана.
Начинают связываться с командованием.
Мы с Сашей тоже переглядываемся: из обрывков руготни и страдальческих воплей становится ясно, что самое малое час ждать придется. То ли морячки засбоили, то ли наши «кмамандиры» что-то напутали, но возвращаемся обратно. Придет корыто – оповестят.
Кофе был хорошо заварен. Моя попытка подремать проваливается – веки как на пружинках, самораскрываются. Из принципа продолжаю валяться. Игнорируя намекающие взгляды Ильяса. Впрочем, он очень быстро отвлекается – к нам заявляется пара монетодворских гномов, они тоже хотят поучаствовать «в деле». Отпустили их с трудом, оказывается, пришел крупный заказ.
Все немного удивляются: это какой же? Значки печатать или ордена?
– Нет, разумеется, деньги, – с достоинством говорит гном постарше.
– Только вы пока об этом не треплитесь, – дополняет его напарник.
Наши удивляются еще пуще.
Действительно, кому сейчас в голову придут деньги! Самое время для военного коммунизма. Или еще больше – феодализма. Хотя… Во времена феодализма деньги-то как раз уже были.
– Вообще-то вся классическая литература описывает все обмены на патроны. И в играх то же самое. При приходе Песца деньгами становятся патроны, – объясняет Александр.
Гномы свысока смотрят на сказавшего. Саша спокойно переносит уставленные на него четыре глаза.
– Нет, парень. Патроны деньгами быть не могут, – компетентно заявляет гном постарше.
– И почему нет?
– Потому что часть публики по привычке обязательно эти патроны перед рынком сварит! – ухмыляясь, говорит Дункан.
– Да, и это тоже, – соглашается гном.
– Но дело даже не в этом, – продолжает его напарник, – доступ публики к патронным залежам ограничен. Патроны не в земле растут, а на складах лежат. Значит, пока склады не разграблены, у населения патронов на руках быть не может. Так?
– Так.
– Просто так склады грабить никто не даст. И тем более никакого равноправия не будет, если грабеж начнется. Патроны – это власть куда как прямая. Особенно если денег нет, а патроны есть.
– Но у Беркема…
– У Беркема художественное произведение. Потому на складах либо сядет самый крупный Дом, либо склады будут под Хозяйками. Либо их взорвут к чертовой матери те же Хозяйки, что скорее. Равного доступа не будет. Опять же деньги должны занимать маленький объем и весить как можно меньше, все попытки делать деньги здоровенными и тяжеленными провалились. Уж мы-то знаем… – Гном подмигивает.
– С чего бы знаете? – уже удивляется Саша.
– Потому что самые весомые деньжищи в Российской империи делали на нашем Монетном дворе. Был такой медный рубль, весом в тысяча шестьсот граммов. Елисавета Петровна когда наградила Ломоносова премией в две тысячи рублей, так на двух возах везли.
– Врешь небось?
– Свою историю знать надо. А у нас на Монетном каких только денег не выпускали. Про тюленьи деньги не слыхали?
– Неа.
– Для Аляски выпускались. Бумажные там не прижились, публика была простовата, да и климат. Потому деньги выпускались на коже. И носили эти кожаные деньги связкой на веревочке, потому что опять же кошельков не было. Все чин-чином. Еще и сейчас тюленьи деньги есть недурного сохрана, наша фирма солидная. Так что деньги, конечно, могут быть из чего угодно, хоть из ракушек каури, хоть из пластика, но вот патроны – это вряд ли.
Тут молодой гном хмыкает и показывает, что в курсе компьютерных установок:
– Скорее крышечки от кока-колы деньгами будут. В деньгах ведь есть условность, а патрон в таких условиях слишком уж вещь важная, чтоб вот так его мусолить. Подмоченную купюру просушил – и пользуй. А патрон?
– Эге, и что за деньги собираетесь печатать?
– Золотые рубли и серебряные гривны. Рисунок еще утверждаться будет, но размеры уже известны – с ноготок, как старые копейки. Прикола ради поспорили, какое название давать, но решили эти, а то эфиопские быры или там гвинейские кины – слишком уж экзотично.
– Так вчерашние ящики с конвоем…
– Ага. Именно с металлом.
– Ну а подделок не боитесь? – влезаю в разговор, потому что уж больно морды у гномов самодовольные.
– С фальшивомонетчиками всегда боролись достаточно успешно. Ну пока правозащитники не расплодились.
– Ага, прям так успешно…
– Да, очень успешно, – говорит тот, кто уже просветил нас по поводу медных рублей и кожаной валюты. – Вот одному мальчику расправа над отцом-фальшивомонетчиком так запомнилась, что он всю жизнь не то что от денег бегал, а вообще имущества не имел. Знаешь такого?
– Откуда? Сроду не слыхал.
– А вот и заливаешь. – Гном хитро смотрит на меня и торжествующе говорит: – Диоген его фамилия. Который в греческой бочке жил. Не знаешь такого, говоришь?
– Тот самый Диоген?
– Тот самый. Глянул, как папу в масле варят, и решил: ну их на хрен, деньги.
Вот те раз. Я и не знал такого про школу циников. А всего-то делов – папа основателя на фальшаке попался.
– А говорят, что публичные казни никак не влияют на преступность, – лыбится во всю пасть Дункан.
– Ишь, обрадовался, сатрап, – ехидничает Вовка.
– Чего это я сатрап? – искренне огорчается верзила.
– А кто ж ты? Джедай? Воин света?
– Не пойти ли тебе, Вовик, в жопу, а? С подначками твоими… – обиженно краснеет омоновец. – Менты, конечно, не воины света, и не паладины, и не джедаи. Обычные люди, только вот на нас последнее время всех собак вешали.
– И скажешь, зря?
– Если как следует покопать, то не меньше на водителей можно набрать, на медиков, на дворников. Дело не в том, что менты плохие, дело в принципе. Менты вообще мешают, надо ментов на хрен. Сейчас как? Чем человек больше украл, тем он уважаемее. Тюрьмы забиты всякой шпаной, а крупняк где? А он уважаемый. Все грузинские воры здесь у нас: один раз тронули, какой крик начался, помнишь? У ментов вообще сбой программы в полный рост. Им говорят – ворье ловить надо, а с другой стороны – ворье надо уважать, потому как эффективные собственники. Вот и кумекай, то ли уважать, то ли ловить. Шизофрения получается.
– Ну а ты как?
– А я тупой омоновец. С меня взятки гладки. А ты, Вовик, иди в жопу!
– Ладно хвостами хлестаться, лучше скажите-ка, профиль Змиева на монетах будет?
– С чего это? – откровенно улыбается старший из гномов. – Он же еще не коронован.
– Тык добраться до Эрмитажа, взять корону Российской империи со скипетром – и понеслось.
– Вовик, тебе уже указывали путь. А все символы царской власти в Москве.
– И что, у нас ничего тут подходящего нет?
– Это как смотреть. Есть и в Эрмитаже символы княжеской и царской власти – скифов и греков, например. Есть в Этнографическом музее всякие причандалы того же ранга. Только, наверное, нехорошо Змиева короновать убором из орлиных перьев вождя североамериканского племени навахов или папуасскими прибамбасами…
– О, здравствуйте, Павел Александрович, мы вас и не заметили, как вы тихо зашли…
– Здравствуйте! А чего шуметь, вы и сами шумели вполне громко. Ну что, посидим на дорожку, да и двинемся?
– А катер?
– Катер через четверть часа будет. Сообщили уже.
– И все-таки фамилия у Змиева не располагает к начинанию царской родословной. Каких, типа, будете? Змиевичи мы!
– Ну неизвестно, как имя Рюрика переводится. Может, тоже как «Носящий портки шерстью наружу» или «Плавающий как железный топор».
– Доктор, не умничайте, помогите лучше железо тащить, тяжело же!
– Дык я с удовольствием, но вот что касается Рюриковичей…

Пока ждем катер, к Сереге подходит пулеметчик-казах, спрашивает об успехах. Серега новую методу отрабатывал, но как-то не впечатлило, о чем я и заявляю.
– Похоже, ты не туда смотрел, – сердито вмешивается Серега.
– Ну, может, и так, – соглашаюсь я, понимая, что сейчас оба пулеметчика углубятся в дебри узкоспециальной терминологии. Везет мне сегодня на профессиональный жаргон то с этим пейджингом-роумингом-биллингом, то вот сейчас с новой, то есть хорошо забытой старой методикой. Оказалось, что Ербола – так зовут казаха – обучали в старое время серьезно, в том числе и таким трюкам, как работа из станкового пулемета с закрытой позиции, навесным огнем. Древний трюк, самое раннее – еще с Первой мировой, а может, и еще раньше так веселились. Пулемет, стреляющий таким образом, противника мучает, а не видно его, артиллерией не пристукнешь. Сидит где-то корректировщик, отдает приказы, а пулемет посыпает и посыпает сосредоточенным огнем минимум метров с шестисот. Не очень точно, конечно, по одиноким пехотинцам смысла так лупить нет никакого, а вот атакующую пехоту, или конницу, или, скажем, артбатарею так доставать можно лихо.
В прошлый раз в разговоре еще и артмузейский знакомец мой Пал Саныч участие принимал. Оказалось, что и во Вторую мировую так работали, да и позже. Это сейчас позабыли и разучились. Вот Серега и ухватился за Ербола, чтоб научил. Конечно, по морфам или шустерам так стрелять бесполезно, но что касается живого противника, который, как оказалось, куда гаже любого морфа, – вполне годится. Другое дело, что в этом способе стрельбы есть масса нюансов, да и корректировка должна быть толковой. Вот в последних стрельбах, а занятия у нас бывают и по два раза в неделю, нюансы и вылезли.
Мне помнится, в чьих-то мемуарах попадался эпизод, когда таким образом немецкую танковую колонну остановили, что совсем никак не возможно. А получилось, хотя расклад был совсем несуразный – жалкий огрызок пехотной части при четырех станкачах да остановленная пехтурой кучка драпающих артиллеристов с единственной сорокопяткой и смешным количеством снарядов. Местечко – шоссе с булыжником, по краям болота. Есть бутылочное горло: пара холмов с недостроенным дотом, который противник со своей стороны видит отлично – голый дот, без обсыпки и маскировки. Если выскочат гансы из трубы этого шоссе за холмы, пойдут по оперативному простору со свистом.
Потому приказ вышестоящего начальства: продержаться до ночи хотя бы. А лучше до утра. Хоть как, хоть чем. Так смешно, что грустно. Пехотный командир, правда, имел мегадевайс – волшебный артефакт под названием «стереотруба». Это соединенные вместе пара перископов, позволяющих получить сильно приближенное изображение в 3D, как сейчас говорят. Потому для корректировки – милое дело. Все объемно, выпукло, четко и на расстоянии – рукой подать.
Вся оборона на этом девайсе и построилась. Окопались на обратных скатах холмов, командир за стереотрубой устроился сам, пристреляли шоссе каждым пулеметом по очереди, получалось, что пулеметчик лупит в небо из-за холма, а пули чпокают по булыжнику шоссе, и не понять – откуда это пулемет лупит. Пощелкает прицелом – и уже другой пункт пристрелян. Пушчонку артиллеристы установили, больше думая, как от нее в разные стороны свалить, когда танки ответно накроют.
Как раз успели. Тут и авангард немецкий приперся, пешим дралом. Как дошли до пристрелянного ранее места, так четырьмя пулеметами большей частью их и положили. Пули рассеиваются по вытянутому эллипсу, а тут как раз все четыре эллипса и соединились. На помощь обиженным быстро явились танки.
Пушкари сорокапятки доблестно выполнили свой долг, выпулив по гостям аж три снаряда (так-то считалось на прямой наводке, что если двумя танк не искалечил, то дальше уже не успеешь – танкисты огрызнутся и профит им будет явный: танки в ответ осколочными шарашат, точности особой и не надо, клади рядом, что-нибудь расчет орудия да достанет – не осколки, так взрывная волна).
Панцерманны надежды оправдали, раздолбав пушчонку из нескольких стволов моментально, только колеса в разные стороны полетели. Чудом артиллеристы живы остались, хотя, скорее всего, просто брызнуть успели долой от орудия в последний момент.
А танки аккуратно подвинулись вперед. И сопровождающие панцергренадеры следом, прячась за танками. Постреляли немного по доту. По гребню холма. Осмелели зольдаты, стали растаскивать своих камерадов побитых из авангарда, а там не столько мертвые, сколько раненые валялись и вопили. Вот по этим осмелевшим пулеметы опять отработали, положили новых к лежачим. Уцелевшие опять попрятались за танками. Танки вперед не лезут: и раненых на шоссе давить не дело и боязно опять же – ситуация неясная. Одна пушка была или нет? Дот один? Или там за холмиками еще какая радость?
Пока прикидывали, командир со стереотрубой корректировку передал, и пулеметами отработали по колонне с расчетом на рикошеты – пульки от булыжников в разные стороны отлетают – и по спрятавшейся пехоте. А еще и под днищами танков да по ногам.
Отработали так, что за каждым танком кого-нибудь да зацепили. Танкам ни взад, ни вперед не двинуться – везде свои валяются и верещат. Авиацию не вызвать – вечер уже, штурмовики не работают. Минометы немцы попробовали выдвинуть, но на шоссе далеко видать, а пулемет за километр влегкую берет. Обидели и минометчиков, убрались со своими самоварами обратно. Вот в таком патовом положении и дотянули до вечера. Как стемнело, снялись и ушли. Немцы из-за такой нежданности только поздним утром двинули дальше, причем осторожно, сначала пустые окопы отбомбили жестко.
Потому к обучению Сереги я отношусь с пониманием, вот ботан-радист, тот считает пулемет ерундовиной, уважает больше здоровенные калибры и втихаря величает казаха Фаерболом. Вообще имя у казаха вызвало ехидство не только у радиста, тот же Саша фыркнул, когда узнал, что в переводе имечко означает «будь героем». Я сначала не понял, оказалось, что у американцев это стойкое обозначение слова «самоубийца». Жаль, не проверить в инете, так ли, да, впрочем, с чего бы мне Саше не верить. К слову сказать, наши вояки – Дункан с Ильясом – тоже в обсуждение влезли. Ну да, профи, что касается чего нового или хорошо забытого старого – на ус мотают.

Ирка вскочила затемно. Когда они вчера приехали и разгрузились, затащив кучей все из трофейного джипа в дом, встал вопрос: что дальше делать-то? Парочка убежавших сильно смущала. Возвращаться на поле боя Ирка не могла ни за какие коврижки. Ходить по деревне в темноте тоже как-то не манило. Спустили по лестнице труп «главного», выкинули его за дверь и решили с одобрения Виктора просто запереться, закрыть ставни и по очереди не спать.
Вера устроилась внизу, в темном закутке. Витя почему-то считал, что эти уроды хоть одно ружье утащили с собой. Ну не могли они быть настолько идиотами, чтоб убежать безоружными. Возразить ему Вера не сумела – она никак не могла вспомнить, сколько всего ружей было в фирме. Вот на всякий случай ее и устроили там, где выстрел из окна никак не смог бы достать. Ирина устроилась на втором этаже, а Виктор пообещал разбудить жену через четыре часа.
Поглядев на спящего мужа, Ирка сверилась с часами – получалось, что он ее не разбудил, а уже утро. Продрыхли как сурки. И никто не побеспокоил. Уже хорошо.
Стук в дверь внизу заставил ее вздрогнуть.
Но стучали вежливо, по-соседски.
Прихватив ружье, Ирина босиком скатилась по лесенке, поглядела на дрыхнущую с открытым ртом Верку и, осторожно встав сбоку от двери, спросила хриплым со сна голосом:
– Кто там?
– Я это, девонька, Мелания Пахомовна! Я в синем доме живу, мы с тобой вчера Костьку из моего дома вытягивали.
– Хм. А чего нужно-то?
– А я поесть вам принесла.
– Ага, я сейчас…
Ирка вспугнутой кошкой взлетела наверх, тихонько потрясла мужа за плечо.
Тот с трудом открыл глаза.
– Бабка эта пришла, говорит, еду принесла.
– Кх-какая бабка? – закашлялся Виктор.
– У которой ты дома языка сплющил.
– Ну так запускай ее. Глянь только, одна она или нет. И деваху эту буди, мало ли что…
Посмотреть оказалось несложно – сквозь щелку в ставнях открывалось автомобильное зеркало, прикрученное к подоконнику так, что было видно и крыльцо, и бабку с плетеной большой корзиной, и даже торчащий за крыльцом труп «главного».
Бабка, впущенная в прихожую, протянула двум всклокоченным заспанным девкам корзину и показала всем своим видом, что не прочь бы познакомиться поближе с новыми хозяевами деревни. Ружье она лихо повесила себе наискосок за спину, и Ирка готова была поспорить, что случись что – старуха упрела бы его оттуда доставать. Вид был, правда, нелепо-воинственный, но почему-то при этом внушавший уважение.
Ирка вежливо представила и себя, и напарницу. Бабка тоже церемонно назвала себя по имени-отчеству еще раз. Вера не удержалась и хихикнула, отчего бабка взвилась как норовистая лошадка:
– Вот как у американцев Меланьи, так все хорошо, загляденье, а как я – так смешки. Чем имя плохо?
– А где у американцев Меланьи-то? – удивилась Вера, потирая физиономию, на которой отпечатались складки послужившей подушкой куртки.
– Где-где. В Голивуде. Актрисы. Одну-то точно знаешь, муж у нее испанец, красивенький такой. А сама блондинка.
– Мелани Гриффит, что ли?
– А это тебе, девонька, виднее. Будешь фыркать – рассержусь.
– Не, не надо, давайте лучше позавтракаем. Что принесли-то? – съехала с неприятной темы Ирина.
– Да все простое – картошечку вареную, огурчики соленые, капустку квашенную с клюковкой, яички вот сварила, горячие еще. Брусники еще моченой – ранетому морс делать, полезно будет. Не нашли эти юроды всех моих запасов.
Ирка почувствовала, что у нее слюнки потекли от вкусного перечисления банальнейшей еды, от которой за эти полторы недели она уже успела отвыкнуть и соскучиться. Вера, судя по всему, испытывала те же ощущения, потому что кинулась накрывать на стол. Решили устроиться на втором этаже, чтоб при разговоре и раненый участвовал. Бабка после знакомства с Виктором определенно испытывала к нему уважение – то ли как к бойцу, то ли как к единственному более-менее нормальному мужчине в деревне.
Завтракали с аппетитом.
А потом получилось что-то вроде маленького военного совета.
Двое фирмачей, бродящих у деревни, беспокоили и бабку. Но особенно Виктора.
Делать было нечего, придется ехать, разбираться.
– Мне бы одежку получше. И угги у меня промокли и не высохли, – сказала жалобно Вера. И шмыгнула носом.
Одежку удалось подобрать достаточно легко – на первом этаже ее было много, разной. Свои шмотки Вере сразу найти не удалось, наверное, они были в какой-нибудь другой избе, но для вылазки в поле нашлось все, что нужно. А заодно Ирка и отыгралась на Вере.
Неприятным воспоминанием торчало в Ирине то, как она собралась купить модные валеночки – угги, но обычно не обращавший внимания на ее покупки Витя буквально взбеленился, обозвав этот писк моды бабьим туподырством, выложив опешившей подруге, что это австралийские валенки, сделанные для того, чтоб у серферов, болтающихся в воде прибоя часами, ноги не мерзли. Это спортивная обувь, и те тупорылые коровы, которые таскают их зимой, с тем же успехом могли б шлепать в ластах или горнолыжных ботинках. Надо вообще не иметь масла в башке, чтоб вот так носить эти чуни, потому что не приспособлены угги для хождения по улицам – стопе в них тяжело и щиколотка разбалтывается почище, чем от высоченных каблуков. Разумеется, они моментально промокают зимой, и вообще ноги свои надо беречь, это любой нормальный человек знает. Ирка тогда долго была возима мордой, и под конец еще он заставил почитать отзывы ортопедов про эти самые угги. Даже довел ее поучениями до слез.
Сейчас Ирка с женской злопамятностью выдала все это Вере и закончила тем же, чем закончил тогда Виктор, а именно нравоучением, что таскать в России зимой валенки для занятия серфингом могут только идиотки, брать пример с австралийских кинозвездочек, которые таким образом показывали публике свою спортивность – «ах, я даже не успела переобуться!» – полная и чумовая дурь. А под конец выдала девице простые хрестоматийные валенки с галошами. Вера брезгливо напялила на свои ноги эти «деревенские убожества» и получила от Ирины еще порцию яда и поучений.
Ирке и Вере пришлось забираться в простывший за ночь джип, ехать к сараю-гаражу, где сидели остальные рабы, и вступать во владение.
Эта новая роль была для Ирины очень непривычной, но, увидев перепуганные глаза чумазых, испитых пленных, она приободрилась и вполне по-командирски отобрала троих – мужика с бледной физиономией, сидящую за ним худосочную женщину и еще одну бабенку неопределенного от грязи возраста, которая тем не менее оказалась способна вести машину.
Не отвечая на робкие вопросы, посадила всю эту публику в салон джипа и погнала к месту засады.
Ехать было недолго, замерзнуть не успели.
Когда появился скособоченный фургон, Ирка отметила, что на первый взгляд ничего не изменилось. Правда, на свету все смотрелось как-то прозаичнее, чем ночью при фарах – и валяющиеся в снегу трупы, и стоящий с распахнутыми дверцами кабины грузовик.
Осмотрела в бинокль местность. Вроде никого.
И фургон не похоже, что разгружали. Если б открыли и закрыли, но залезали, видно б было на снегу, да и шмотки какие-нибудь валялись бы.
Строго приказав рабам разобраться со сбором гильз на холмике, а потом осмотреть грузовик, Ирка кивнула напарнице, и они медленно пошли к простреленной машине, держа оружие на изготовку. Пулемет остался у Виктора, так что шли с теми же ружьями, как и вчера.
Раньше Виктор сурово натаскивал Ирку читать следы. Толком не научил и злился на нее, а она также злилась на его упрямство. Теперь тихонько про себя жалела, что не запомнила все толком. Пригодилось бы сейчас. Ну да то, что идущий по снегу человек обязательно оставит за собой протоптанный след, – это она и так знала. Значит, надо было посмотреть, ходил ли тут кто после их отъезда.
У грузовика и впрямь следов не прибавилось. Правда, сначала Ирина чуть-чуть испугалась, что кто-то все же лазил около грузовика, но потом поняла, что напугали ее собственные вчерашние следы. Прошлись немного по следам убегавших. Определить какого роста и веса были беглецы по следам Ирке не удалось, но тут помогла Вера – она-то эту сволочь хорошо запомнила. Зато черные точки у левого следа и неравномерные шаги после обдумывания подсказали начинающей следопытше, что одного из беглецов она зацепила – черные точки на вышедшем солнышке заиграли красным цветом. Охромел, значит, и кровь. Понятно, ранен.
Вернулись назад. Оставленный мотоцикл так и стоял в кустиках, а от него шли уже знакомые следки. Их собственные.
Теперь оставалось пройтись по следам беглецов и глянуть, что и как они делали той ночью.

Не слушая ворчащую за спиной Веру, Ирка двинулась сначала по следам подранка.
Напарница все так же бухтела себе под нос, труся тащиться по враждебному лесу с двумя спрятавшимися там негодяями. Пришлось прикрикнуть – в лесу шуметь не надо, надо слушать.
Дальше шли молча, только снег похрустывал под ногами.
Тот, кого они преследовали, часто падал, оставляя вмятины своим телом и следы крови. К лесу он был явно непривычен и перся, не выбирая удобной дороги, что Ирина отметила довольно быстро. Потом ее осенило и, вернувшись немного назад, туда, где подранок поскользнулся на засыпанном снегом стволе дерева и растянулся во весь рост, она с радостью ткнула пальцем во вмятые в снегу отпечатки спины и задницы. Видишь?
Вера видела, что тут клиент шмякнулся, но, что так обрадовало Ирку, не поняла.
– Да, господи, просто же все. Спина у него вмялась, а отпечатка ружья не видно. Безоружный, значит.
– А может, на груди повешено было?
– Не получается. До этого он и мордой шлепался. Точно он без ружья. И смотри – шаг стал короче, выдыхается. Кровищи течет больше, не перевязался сразу-то, а сейчас совсем голову потерял, слабеет быстро.
Вера и сама заметила, что хоть клиент и шел неровным зигзагом, но определенно описывал круг, неминуемо возвращаясь на поле. Круг получался здоровенным, в несколько километров, но светившее раньше в спину солнышко теперь уже светило сбоку.
– Он что, обратно решил вернуться?
Ирина остановилась, ухмыльнулась зло и чуточку свысока объяснила:
– Люди не делают одинаковые шаги. У кого шаг левой ногой больше, чем правой. У кого – наоборот. Потому в лесу и кружат. А у этого еще нога прострелена, он ее бережет, шаг получается еще короче. Так что к обеду на поле выйдем.
– Ну это ты загнула, – возразила Вера. – В городе-то кругами не ходят!
Ирку пробило приступом хохота.
– В городе дороги проложены и ориентиров полно. Так-то, подруга, а в лесу, если ориентиры не примечать, обязательно кружить будешь.
Вера промолчала. Ирка тоже не стала развивать тему.
Преследуемый падал все чаше, потом полз на четвереньках, снова встал, но ненадолго. Ирка учуяла запах паленого и, взяв оружие на изготовку, вышла туда, где беглец пытался ночевать.
На маленькой полянке, скрючившись, полулежал-полусидел прямо в снегу у заглохшего костерка закоченевший мужик лет тридцати. Он увидел мутными глазами Ирку и заскулил, попытался отползти дальше – видно, уже не понимал, что перед ним всего-навсего деваха с ружьем.
Ирка внимательно оглядела место ночлега, поворошила ногой потухший костерок, состоящий из веток и кусков синтетической куртки мужика, хмыкнула, вывернув из костра обгоревший ножик без рукоятки и, не говоря ни слова, разнесла сидящему башку выстрелом.
Вера шарахнулась в сторону, испугавшись внезапного «бабаха» совсем рядом.
– Ты чего, сдурела? Предупредила бы, что стрелять будешь! Я перепугалась до зеленых чертей!
– Ну извини. Чего его зря предупреждать? Еще стал бы голову прятать, возни тут с ним. Или считаешь, что надо было его в плен брать, на руках тащить, выхаживать?
– Не, редкая был гнида. Но ты как-то внезапно очень!
– А ты будь готова. Раз уж со мной ходишь. Вот кстати, на будущее, учись, пока я жива: какие ошибки у покойного видишь?
– Не перевязался…
– А еще?
Минуту было видно, что Вера колеблется между любопытством и обиженной гордостью, но, очевидно, практическая сторона ее натуры победила.
– Не тяни, не вижу. Куртку свою спалил?
– И это тоже. Он видишь, веток нарезал, да большей частью живых веток-то, а они сырые, не горят. Да еще, видишь, нож забыл куда поклал. Сгорел в итоге ножик-то, такое часто бывает, нельзя нож на землю кидать – или обрежешься, или вот так костерок на нем запалишь, дело частое. Но это фигня. Хуже другое, сел прямо в снег, а штаны у него не ватные, быстро замерз как цуцик. Башмаки не снял, а ночевать в снегу в башмаках – к утру ноги поморозишь даже весной. Костерок прямо в снегу развел – без основы, вот костерок еще и утоп в снегу-то.
– Хорошо, а как надо?
– Надо к людям мяхше и смотреть ширше, тогда бы мы его по лесу не гоняли. Шучу. Вон елка торчит, видишь?
– Конечно. Здоровая такая, не увидишь ее, как же…
– Видишь, что у ствола почти и снега нет?
– Ну да, вижу.
– Вот там и надо устраиваться – нарезать хвойных лап, без снега чтоб, а то задница промокнет. Сделай себе подстилку, уже теплее, чем в снег садиться. Костерок разводить тоже – либо до земли снег разгрести, либо чтоб под огнем что твердое было. И сушняк набирать, а не сырье. А ножик либо в ножны класть, либо в дерево втыкать. Так под елкой и переночевать можно – тепло отражаться будет от веток, ничего, уютно даже, маленький костерок, а тепло будет. Главное – мокрым не быть на морозе, иначе точно не согреться.
– Это что, раздеваться на холоде, что ли?
– Да. И сушить одежку и обувь. Проверь, есть что у него ценного, да и пойдем уже.
– Зажигалка у него была зачетная, гордился ею, хвастал.
– А, ну ищи.
Зажигалка с выгоревшим бензином нашлась под рукой у мужика. Видно, он пытался ее огоньком согреть замерзающие пальцы.

Я чувствую себя немного неловко – как на чужой свадьбе. Парни возбуждены, обсуждают всякую, на мой взгляд, чушь, но я совершенно не разбираюсь в бацинетах, саладах и прочих батарлыгах. Вот только что Дункан начал расписывать какой-то куяк, но по мне, так скорее неприличное слово, чем что бы то ни было.
Дорвались дети до игрушек.
В Кронштадте оказывается, что всего участников уже человек шестьдесят, да еще дополнительно силы подходят. Да, видно, госпиталь – важная цель.
Для подготовки группы отведен какой-то зал, видно, с незаконченным ремонтом. Но здесь тепло, и парни начинают старательно экипировываться. Латников получается три десятка человек, восьмеро, включая Дункана, обряжаются в железо с головы до ног. Я так понимаю, что они будут в первой шеренге, вторая шеренга уже несет поменьше железа на себе, оставшиеся еще более легко вооружены – на них нет кирас, есть кольчуги, каски разных фасонов и достаточно легкая защита конечностей. Впрочем, я замечаю, что четверо омоновцев наряжены в какие-то футуристические черные пластиковые комплекты защиты, словно из фильма про робокопа. И вооружение у них тем более непонятно. Я даже не понимаю, что это и для чего.
Кто-то хлопает по плечу. Оказывается, сапер Правило. Ну да, как же обойтись без саперов. Здороваемся.
– Хороши красавцы. Особенно ваш главный. Вот сейчас смотри, ему булаву подобрали. Интересно, как среагирует.
Информированные люди заинтересованно глядят, как Павел Александрович торжественно достает для одетого в какой-то причудливый наряд Ильяса оружие. Потом начинается ржач. Врученная штуковина, по моему скромному мнению, является нормальной булавой – ручка с петлей, наверху яблоко стали, только яблоко это сделано в виде бычьей башки с рогами. То есть видно, что огрести по голове таким экспонатом накладно, но выглядит очень смешно. Ильяс, не моргнув глазом, с пиитетом принимает эту штуковину, и вид у него гордый, словно это гетманская булава. Ржач стихает, потому как хорошенького понемножку, да и несмешно выглядит Ильяс. Нелепо, непривычно глазу, но не комично. Воин. Просто воин. Такой же, как остальные. Разве что рисунок доспехов другой.
Мужики тем временем разбирают свои алебарды и рогатины с протазанами.
Пора идти.
Короткий инструктаж. Слушаю вполуха, нам с Надеждой все равно сидеть в обозах, а слушать, кто куда идет и каким строем, мне без толку. Накачка перед боем нам тоже не шибко интересна, мы-то знаем, какое значение в разрушенном мире начнет иметь вроде бы пустяковое оборудование обычного гинекологического или хирургического отделения, ценное именно комплектностью, когда все, что нужно, уже есть: не надо изобретать хирургический инструмент из подручных средств и стерилизовать в кастрюльке, и так далее, и тому подобное. Это с виду пустячок, но в каждом механизме важны все детальки – именно некомлектность может угробить все дело. Впрочем, вроде и ребята это понимают. Группа воздействия и группа обеспечения, а также группа оцепления. До меня доходит, что порядок построения – трехшереножный, такая бронированная фаланга должна обеспечить черновую зачистку коридоров. Какие-то средства усиления будут держаться за латниками, также к этим силам относится и медобеспечение. Комнаты и палаты блокируются спецсредствами и зачищаются.
Надо думать, все уже отработано и обсуждено. Вопросы только у меня возникают, остальным это последнее напоминание уже обычная формальность. Есть некоторое бурчание на тему того, что на срабатывание мало времени было, но именно как бурчание.
Меня заставляют напялить на левую руку гномью кованую защиту. Рука сразу тяжелеет. Неудобно, но тут придется подчиниться – раз будет рукопашная, значит, можно и на зубы попасть.
Чувствую себя неловко – автомат приходится оставить тут, в зале, под охраной. С одним пистолетом как-то очень непривычно, плечо уже без автомата как голое. Вовка откуда-то приносит очень короткую двустволку, дает горсть патронов 12-го калибра и подмигивает. Ну и на фига я автомат оставил?
Выходим на улицу. Латники строятся и в ногу, мерно грохая и лязгая, идут к госпиталю. Мы идем следом, группками.

У госпиталя стоят люди. Это и оцепление, и какие-то работяги с досками и чем-то похожим на недоделанные спирали Бруно, странноватые металлические конструкции. Ажурные ворота между двух караулок раскрыты настежь, в караулках, очень похоже, стрелки. Только подойдя поближе, замечаю странность – от правой караулки стоит только фасадная стенка с окошком, а самой караулки и след простыл.
С удовольствием вижу знакомого лекаря по кличке Бурш. Кивает в знак приветствия, поправляет висящий на плече АКСУ.
– Ну что коллега, скоро начинать?
– Минут через пять.
– А какие силы противника?
– Черт его знает. Погибло много, а сейчас ориентировочно около трехсот зомби в этом домике. Многие ведь разбежались сгоряча, умирали уже на улице. Вы тут катались. Наши пытались зачистить. Полста уложили после первого штурма. Вот и считайте. Морфов минимум двое.
– И что, так там и сидят? И не пытались вылезти?
– А зачем? Там тепло, жратвы полно. Еще не все догрызли. Попытки были, но стрельбы даже в воздух они опасаются – поумнели.
– Этак скоро и переговоры станут возможны?
– Не надо так шутить.
– Извините.
Бурш сопит носом.
Его окликают – что-то группка начальства разбирается в плане. Ну да, он же проводником будет. Несмотря на то что настрой у Бурша похоронный, он все-таки находит в себе силы выразить в звуке:
– Паки и паки пошли в кабак гуляки!

Трехэтажная громада госпиталя краснокирпична и мрачна. Голые черные деревья только усиливают макабрическое ощущение. А такое заслуженное здание! Поленов тут начал отечественную нейрохирургию. Исаев впервые на практике обеззаразил хлором воду. Да всех и не упомнишь, кто тут отличился. А сейчас это клиника, где несколько отлично оборудованных отделений. Если удастся этот госпиталь оживить, система жизнеобеспечения города получит весьма ощутимое усиление.
Латники лязгают в ворота. За ними тянут всякие причандалы работяги, двигают саперы. Нам пока отмашку не дали, будем ждать.
– А вот пики свои они вразброд держат, – критично замечает стоящий рядом со мной моряк.
– Тренировались на срабатывание мало, – отвечаю.
– Это плохо.
Вот мудрый какой. Ясное дело, что плохо. Но все-таки в строю не крестьяне, сено-солома – пройденный этап. В ногу хотя бы ходить обучены, а мне так представляется, что это уже полдела. Хотя алебарды и впрямь торчат вкривь и вкось…
– А вот скажите, доктор, у меня дочка руку сломала, пока была в гипсе – научилась все делать левой рукой. Хотелось бы, чтоб переучилась опять на правую. Как это сделать?
Вот ведь вопросец! И к месту очень опять же. Хотя, наверное, я неправ – ему его дочка и ее проблемы куда как важны, а отправившиеся в госпиталь чистильщики не производят впечатления священного отряда самоубийц – если у них не заладится сразу на первом этаже, откатятся. Тут оцепление прикроет надежно. Небезопасно, конечно, такую швейцариаду устраивать. Так сейчас все небезопасно.
– Знаете, вопрос сложный, с переучиванием. Во-первых, может быть, левшой ей и не помеха? Она ведь до перелома вполне могла быть левшой, просто сейчас это вылезло, а до того приучали к праворукости. Во-вторых, не ломать же ребенку левую руку. Некоторые вот рекомендуют вообще привязывать ручку или затевать игры на мелкую моторику, чтоб условием игры была именно работа реабилитируемой ручки – лепка, скажем. А вообще это всегда было хлопотным делом, потому подумайте, так ли уж ей это надо.
Моряк начинает возражать, слушаю его вполуха.

Ирка удовлетворенно оглядела уже знакомое поле со стоящим посредине грузовиком.
Беглец описал почти полный круг, знали бы – сэкономили кучу сил и времени.
Рабы, копошившиеся около раскрытого фургона, опасливо уставились на подходящих, потом быстро попрятали глаза.
– Что с машиной?
– Машина все… Не починить пока. Можно э-э-э-э… снять там разное, но починить без запчастей не получится никак. Повреждена подвеска, передний…
– А трупы откуда?
– Эти из грузовика… А те вчерашние…
Ирка оторопело пересчитала взглядом голые желто-восковые тела с синюшными пятнами, уложенные рядком.
– Ничего не понимаю. Что, в фургоне трупы везли?
– Э-э-э-э… да, конечно, вот эти из фургона…
– И зачем?
– А ты не знала, Ирэн? А ну да, ты ж с ними мало пообщалась. Кино смотрела про бриллиант? Там его еще собака съела потом? Цыган еще там дрался…
Ирка непонимающе уставилась на напарницу.
– Слушай, ты бы попроще, а?
– Проще – здесь два десятка свинюшек. Три чистые. Их комбикормом кормят. Дальше продолжать?
– То есть ты хочешь сказать, что вместо комбикорма?
– Ага. Такое креативное решение. Как этот говорил-то… А, вот: «Ради блага родной корпорации каждый должен отринуть личные мелкие прихоти и глупые принципы и быть готовым пожертвовать на благо корпорации все, что у него есть!»
– Вера, ты серьезно?
Вместо ответа Вера завопила заполошным голосом:

Мы одна семья!
Порознь нам нельзя!
Фирма – наш дом.
Счастье мы несем!

Одна из женщин отвернулась и заплакала – тихо и жалко. Мужичок покривился лицом и неожиданно подхватил дребезжащим тенорком.
– Прекратите! Молчать!
Поющие заткнулись. Мужичок стал трудно и надрывно кашлять.
– Ну ни хрена ж у вас забавы! – покрутила головой Ирка.
– Это еще не весь список, – мрачно ответила Вера, перехватывая свое ружье поудобнее.
– Так, ладно. Вы разбираете вещи и возвращаетесь в деревню. Тела оставите тут.
– Извините, а покушать сегодня дадут? Мы хорошо поработали.
Ирина глянула на говорившую это тетку, на кашляющего мужика, на плачущую, сидя в снегу, женщину. Подумала и ответила:
– Дадут.
Потом кивком головы позвала за собой Верку.

– Долго мы еще за ним будем идти?
– Мне надо убедиться, есть у него ружье или нет.
– А если мы сами начнем падать раньше, чем он? Я себе этими валенками уже ноги намяла!
– Терпи, уходить тоже обидно. Давай, переобуйся, легче будет.
– Видно же, что он улепетывает отсюда!
– Вер, мы всего ничего прошли. Не отвлекай. Ты вот что скажи: насколько этот мужик был мерзкий? Я понимаю, что вся эта креативная команда была отморозки, но вот этот, за которым мы идем?
Ирка остановилась, давая напарнице время подумать да и отдохнуть – спеклась напарница, видно, что спеклась. Не привыкла по лесу ходить, по снегу. Потом Ирка себя одернула. Жратва у Веры явно была последнее время не очень. Да и до Беды, наверное, диеты блюла всякие идиотские, что для самой Ирки было глупостью. Она судила просто – приход калорий должен соответствовать расходу, потому можно вкусно кушать, но после этого пробежаться или хотя бы прогуляться.
Вера остановилась, перевела дух и выдала философское:
– Если б его родили в Спарте, то рожали б сразу над пропастью… Сама суди: его любимая фразочка – «Секрет успеха в жизни связан с честностью и порядочностью. Если у вас нет этих качеств, успех гарантирован!» Вот по такому девизу и действовал. А ты это к чему?
– Да к тому, насколько нам его важно догнать. Чтоб он потом к нам не заявился.
– Ну заявится. Много он в одиночку сможет?
– А нагадить сможет точно. Нам оно нужно?
Вера задумалась.
– Вот хорошо, предположим, мы его догоним. И предположим, у него ружье есть. И влепит он по нам. Нравится тебе такой баланс?
Пришел черед задуматься Ирке.
Простой вопрос напарницы уже и так крутился у нее в голове и даже пожестче, чем его задала Вера. Догнать мужика и убедиться, что он вооружен и умеет стрелять, было не самым лучшим раскладом. Тем более что напарница-горожанка мало внушала доверия в плане успешной пальбы и огневой поддержки, да и видно было, что она уже вымоталась, а прошли всего ничего в общем-то.
Легкость, с которой удалось наказать подранка, воодушевляла, но особенно обольщаться все же не стоило. Еще в начале погони Ирка очень обрадовалась, увидев, что второй фирмач глубоко провалился в канаве на краю поля и промочил в талой воде ноги. Но как-то это никак не проявлялось. Шел он тоже напролом, но не кружил, направление удерживал и, значит, соображал трезво, да и компас у него, скорее всего, есть.
Тут Ирине пришло в голову, что если преследуемый не потерял голову, то и нагадить сможет толково. Например, устроив им засаду. Впереди, километрах в трех была речка, она вроде как должна замерзнуть, но уже, как ни крути, весна – в канаве талой воды под снегом было полно. Значит, придется переправляться, тут-то их самое то брать.
Чем больше Ирка думала, тем меньше ей хотелось продолжать преследование.
– Ладно, Вер. На сегодня хватит гоняться. Сейчас передохнем немного и обратно. Замерзла?
– Ага. Пока неслись по лесу, жарко было, а сейчас постояли, так что-то познабливает.
Хорошо еще, что носом не шмыгает, как вчера…
– Так, ладно. Сейчас вернемся по своему следу за полянку, там и расположимся.
И часто оборачиваясь и прислушиваясь, Ирина пошла обратно.
Вера в этом плане была бесполезной – у нее все силы уходили на ходьбу, так что понимавшей ситуацию Ире приходилось слушать за двоих. Она вовсе не заносилась и понимала: мужик, да еще затравленный, куда опаснее медведя и то, что у них ружья, не делает их защищенными. Потому и смотрела и слушала в четыре глаза, в четыре уха. Но лес был тих и спокоен.
Место для привала она присмотрела раньше, теперь просто скинула на снег рюкзачок, вытянула из ножен свой любимый ножик и принялась аккуратно отдирать с березы тонкие полоски шелковистой бересты.
– Ух ты, финка! Настоящая?
– А то! Самая настоящая.
– А Костька тесачину такую таскал, как у Крокодила Данди!
– Дурак Костька был. И нож у него был дурацкий. Держи бересту, ладони подставь.
– Он-то да, дурак. А нож страшный!
– Глупость, а не нож. И не как у Данди.
– А я думала себе его у Маланьи выпросить, она им щепки колет на растопку, я видела.
– Плюнь. Я тебе хороший ножик подберу, годный.
– А тот чем плох?
Ирка оценила нарезанные полоски бересты, решила, что хватит, и ответила:
– Тяжелый, таскать запаришься. В хозяйстве работать таким неудобно – хлеб там порезать или рыбу почистить. А для боя – непрочный, ручка у него полая.
– Зато внушает!
– Только тем, кто не в курсах. Ладно, давай лапник резать. Ты вот с той елки ветки режь, старайся без снега чтобы.
– Жалко же!
– Жалко у пчелки в попке. Они все равно снизу отмирают. Вот я сейчас отмершие и соберу.
Скоро Ирка выбрала местечко – как раз под здоровенной елью. Разгребла снег до земли под костер, аккуратно положила рядком несколько кусков тонкого сухостойного дерева, сделав настил для костерка, сверху набросала лоскутки бересты, вперемешку с отломанными от ствола ели сухими сучками, длиной и толщиной с половинку карандаша, выше положила сучки потолще.
Вера все еще корячилась с лапником, и пришлось ей помогать. Наконец нарезали достаточно, чтоб сесть. И с наслаждением сели, прислонившись спинами к стволу ели.
Почистив от смолы лезвие, Ирка вставила финку в ножны и ухмыльнулась:
– У нас в Карелии девушки раньше, как до замужества дело доходило, носили на поясе пустые ножны от финки. Парень, решивший посвататься, вставлял в ее пустые ножны свою финку. При следующей их встрече смотрел, если его финка была в ножнах, значит, можно засылать в дом девушки сватов. А если ножны пустые, значит она не хочет замуж за этого парня.
– Это ж сколько финок можно было так на халяву добыть! – сделала неожиданный вывод Вера.
Ирка не нашлась что ответить. Зашуршала в рюкзаке, достала несколько маленьких присоленных ржаных сухариков, протянула Вере. Потом взяла небольшую фляжку, прополоскала рот, сплюнула. Протянула флягу напарнице:
– Не пей, только рот прополощи. И на еду не налегай.
– Почему?
– Тяжело будет идти. Вспотеешь от выпитого, больше с потом уйдет, чем выпила. Проверено. До дома доберемся, там душу и отведем.
Ирка запалила маленький бездымный костерок. Тепло отразилось от нависших веток, и от маленького костерка стало даже жарко.
– Переобуйся пока. Пусть ноги отдохнут.
– Ага. А ловко у тебя, Ирэн, костер получился.
– Да ничего сложного. Видела, как делала?
– Видела.
– Вот в следующий раз сама сделаешь. Только запомни, береста горит всегда и везде, только когда горит, сворачивается, как пружина. Вполне может костерок разбросать. Я потому меленькими полосками ее и кладу.
– Ах, я б за шоколадку душу отдала. Так шоколад люблю… У вас в запасе есть? Ну хоть немножко, а?
Ирка ухмыльнулась:
– Поискать – найдется. В виде премиальных по итогам конца квартала…
– При превышении дебета над кредитом премии не будет? – ужаснулась Вера.
– В точку, Вер. Пока сухарики кушай.
И сама с грустью подумала, что теперь долго не увидит не то что шоколада, его-то как раз Виктор жаловал и на складе был и плиточный шоколад, и какао-порошок. Только вот расходовать его пока не планировалось, равно как такие милые пустячки, как зефир, конфеты, пастила, мармелад… Ирка не была сладкоежкой, но любила попить чай с чем-нибудь вкусненьким. А вкусненькое кончилось… И то, что на вылазку пришлось брать не шоколадку (как в то, прошедшее навсегда время), а самодельные сухарики – было признаком, еще одним признаком Беды.

В караулке, где осталась наша тройка, достаточно тесно – кроме нас тут еще публики хватает.
Разговоры стихают, когда оттуда, куда ушла компания, доносится короткая пальба, быстро стихшая, впрочем. Еще вроде кричат что-то, но не разобрать что кричат. Мне кажется, что-то командно-строевое, вроде: «Шаг и-и-и-и раз!»
– Вошли, – говорит Саша.
Ему виднее, он тренировки своими глазами видел, а я как-то не удосужился.
– Павел Саныч говорил, что у них получилось смешанное построение, с учетом противника. Передняя шеренга вся в железе, в наклон свои протазаны упирают в пол и ногой придерживают, в правой поднятой руке что-либо дробящего действия – голову прикрывают. Вторая шеренга на высоте пояса алебарды держит, а третьи – на уровне лица. Ну и по команде сначала передвигаются на шаг первые, потом по очереди. Так что есть кому встретить, если кто кинется.
– Сзади они уязвимы, – замечаю я сокрытую от всех остальных истину.
– Не, сзади у них рогатки и стрелки. Да еще саперы грозились двери блокировать. Палаты и кабинеты потом чистить будут. Сейчас коридоры и лестницы главное.
Сидим, ждем.
– Вот не понимаю я этих фанатов железа, – продолжает вполголоса Саша.
– Что, совсем?
– Совсем. Ты б посмотрел, с каким трепетом они это железо перебирали. Прямо скупой рыцарь с золотом.
– Ну так символы власти – что железо, что золото.
– А женщины? – хитро посматривает Саша.
– Женщины после.
– И что сильнее?
– Ну об этом споры были издавна.
– Ага, знаю.
И Саша цитирует наизусть зазубренное в школе:

– Все мое, – сказало Злато.
– Все мое, – сказал Булат.
– Все куплю, – сказало Злато.
– Все возьму, – сказал Булат.

– Ну в общих чертах так и есть, – соглашаюсь я.
Саша посмеивается.
– Там еще пародия-продолжение была. Кто-то из Толстых написал:

– Ну и что? – спросило Злато.
– Ничего, – сказал Булат.
– Так ступай, – сказало Злато.
– И пойду, – сказал Булат.

– И что, тебе никогда не хотелось в латах побегать, мечом помахать? – спрашиваю у Саши.
– Не.
– Даже в компьютерных играх?
– Не, в играх мне магом быть нравилось.
Сидящий рядом с нами мореман неодобрительно смотрит.
Ладно, помолчим.

Время ползет медленно и нудно.
Выхожу из караулки, где успели накурить до сизого воздуха, размять ноги.
Неожиданно вижу бегущих к нам трусцой людей – один точно из наших, легковооруженный, третья шеренга. Рядом трое работяг, одного из них двое других поддерживают с боков под локти.
Ясно, первые потери пошли.
Из караулки вываливается куча народа – некоторые недовольно бухтят, но, судя по голосу Надежды, это ее рук дело: освободила место для приема раненых, выгнав курильщиков вон.
На подбежавших не видно никаких следов крови, это уже радует. Только непонятно, что с ними такое стряслось. Запускаем их в караулку, вваливаемся следом. Латник пытается говорить, но у него это не выходит. Губы вспухли, рот слегка открыт, слюна течет, выражение лица странноватое.
– Что случилось?
– Селюсь… Оф се сахрываесса…
Черт, опять впору морфа Мутабора вспоминать. Но, по губам судя, получил парень нехилый удар в лицо. И что-то лицо у него лошадиное какое-то. И пахнет от них характерным запахом морга – грубый одеколон поверх четкого трупного запаха. Даже, пожалуй, не пахнет, а воняет.
– Рот открой шире.
– Э моху!
Злится. Рот он, видите ли, не может открыть. Цаца какая. И похоже это все либо на перелом челюсти, либо… Либо на вывих. Точно, двусторонний передний вывих нижней челюсти.
На всякий случай проверяю пальпаторно – да, точно, он самый.
– Что у него? – спрашивает Надежда.
– А передний вывих нижней челюсти, вот что у него. Доводилось вправлять?
– Нет, обходилось как-то.
– А я слыхал, что надо так вкось ударить – и она на место встанет, – говорит работяга из сопровождавших.
– Забудьте этот бред, так только связки порвать можно.
– По Гиппократу вправлять будете?
– Нет, лучше по Ходоровичу. Если пальцы класть на зубы, еще и откусить может, слыхал я про такое. А вот если на внешнюю сторону, то безопасно. Что у второго?
– По-моему, на перелом ключицы похоже.
– А шины у нас есть? – спрашиваю немного невпопад, потому как вспоминаю про вправление челюсти.
– Косынкой обойдемся, сейчас я его иммобилизую, и пусть ведут в больницу, тут рядом, – отвечает Надежда.
Сажаем пострадавшего на табуретку так, чтоб спиной упирался в стенку и затылком тоже. Натягиваю перчатки, лезу в полуоткрытый рот. Теперь большие пальцы на внешнюю сторону челюсти справа-слева, остальными берем челюсть плотно и тянем на себя и вниз. Мышцы упруго сопротивляются, пациент мычит, но терпит, так тянем, тянем, сейчас мышцы устанут, вот еще немного, ага, пошли, пошли и аккуратненько двигаем челюсть так, чтоб головки отростков вернулись на свое место, в уютные суставные ложа.
Челюсти отчетливо лязгают сомкнувшимися зубами.
Да, как капкан щелкнул, не зря меня в свое время пугали, что и без пальцев остаться можно.
– О, здорово! – радостно говорит оживший латник и порывается вскочить с табурета.
– Куда собрался? – осведомляюсь я, удерживая его за плечо.
– К ребятам! Куда ж еще!
– Погоди, голубчик. Мы еще должны тебе челюсть зафиксировать дней на десять самое малое, – продолжаю удерживать его за плечо, посматривая на Надежду, которая уже заканчивает фиксацию поврежденной левой руки косынкой.
– А это еще на хрена? Все ж в порядке! – топорщится латник.
– Тебе только что свернули челюсть. Суставные сумки пострадали. Связки растянулись. Пара недель нужна, чтоб у тебя связки восстановились и суставы вылечились. И трепаться тебе будет сложно с подвязанной челюстью, и есть придется только жидкое, но иначе худо будет.
– Это как худо? – недоверчиво уточняет пациент.
– Да очень просто. Будет привычный вывих, станет челюсть вот так клинить при зевке, чихе, еде. Сам вправлять будешь или ко мне бегать?
– Ты что, серьезно?
– Абсолютно. С ручательством. Надежда Николаевна, наложите, пожалуйста, пациенту пращевидную повязку для фиксации нижней челюсти.
Помощница беспрекословно начинает бинтовать стриженую башку, ошеломленную перспективой две недели ходить с закрытым ртом, но взгляд у помощницы, коим она меня одарила, красноречив. Словно она знает, что занятие по десмургии, где как раз речь и шла о пращевидных, я банально пропустил, а на отработке отделался чепчиком Гиппократа. И потом ни разу за всю практику делать не пришлось.
– Что там произошло? – спрашивает ловко обматывающая бинтом голову пациента медсестричка.
– Морф выкатился неожиданно. Я не успел дверь забить, а он оттуда маханул. Я только и полетел, как голубь сизокрылый. Дверью-то меня приложило. Морфа ребята с сетеметом стреножили, да он, на мое счастье, на этих ментов полез, которые с этими… Ну топорники-то. Они его в штыки. Но все равно не справились бы – здоровый сволочь. Ваш в упор стрелял, этот, колченогий который.
– А зомби много было?
– Очень. Они ж на первом этаже кормились, почти все сожрали – только розовые кости вроссыпь. Но с ними проще было, хоть и шустеры. Эти железяки – да, мощные штуки.
– Когда нашего пациента зацепило?
Латник пытается что-то говорить, но получается очень неразборчиво, а жестикулировать руками ему не дает бинтующая его Надя.
– А когда морф в них влетел, они ж как кегли в разные стороны, только жестяной грохот пошел, как когда я консервные банки в мусоропровод выкидываю.
Латник явно злится, а работяга посмеивается.
Идти им не приходится, увозят на машине.
Сидим, ждем дальше.
– Удивляюсь я, на вас глядя, – говорит Саша.
– Чем?
– Да вы все время такие спокойные.
– Ну я воспитывался, как положено медику, – всегда может быть хуже. И обязательно будет. Этим и объясняется наша некая отстраненность с братцем и достаточно ровное настроение. Потому как истерика и паника с ужасом лечению помеха, и надо изо всей силы этого не допускать. Бегать вокруг пациента, трагически вопия: «Все ужасно!» – не выход. Это когда от пациента уйдешь, можно себе такое позволить, но опять же чтоб никто не видел.
– И что, бывает?
– Ну а что, мы не люди, что ли? Думаю, что, когда встретился с Мутабором, вид у меня был бледный…
Тем временем выгнанные на улицу предпринимают попытку вернуться в караулку, но наша медсестра непреклонно их не пускает. Потом, смилостивившись, разрешает некурящим войти.
– А нам че? – возмущаются снаружи недопущенные.
– А вам – курите на улице. Сейчас пациент с повреждением лица был, ему кашлять нельзя, а вы тут накурили! Все, валите отсюда! Валите, валите!
Странно, мужики слушаются и отходят. А я подумал, что вот Саше странно, что мы такие с братцем меланхоличные. Будешь тут меланхоликом. Особенно когда в переплет попадешь. Я тогда еще на «скорой» работал. Денек выдался достаточно обычный, ничего особенного, разве что задержались на очередном вызове безобразно. Вот казалось бы, почему бы людям не держать все свои медицинские документы в одном месте? А ни фига, все рассовано по разным местам. Для поиска бабкиного медполиса книги на двух полках пришлось пролистывать. Это хорошо, народу у них в квартире было много, было кого напрячь, а если б бабка одна жила? Хотя с большим количеством зевак тоже радости мало – люди же в стрессе, потому очень часто начинают срываться либо друг на друге, либо, что еще чаще, на медиках. А нам больше делать нечего, кроме как претензии выслушивать. Потому первейшее дело – по возможности всех посторонних к делу пристроить: кому поручить лампу держать, кому вещи собирать, кого еще куда. Короче, как в армии – неважно как и что, но важно, чтоб все заняты были. Что большая редкость – семья любящая попалась, нормальная. Часто бабок стараются сплавить с глаз долой, чтоб потом не забирать. В больницах много таких стариков-старух, с рук родственничками спихнутых. А тут нет, не хотели, чтоб бабку увозили, да и сумок ей с собой набрали охапку. Одной еды пара кутулей. Вот на фига бабке с пневмонией колбасы кило запихнули? Лучше б бутылочку с водой, пить-то ей от волнений точно захочется, а вот есть вряд ли. И что хорошо, не быковали родственники. Самое поганое, когда быковать начинают. Тебе работать надо, с мыслями собраться, а какое-то чмо немытое начинает права качать, потому как знает: медики имеют обязанности, а вот права – у всех остальных. До чего все это надоело.
«Скорая помощь» вообще доживала последние годы. Если б не Беда, то, обезъянничая, как всегда, бессмысленно, нашу службу перевели бы на американские лыжи, берется пара человек, куцо выучивается действовать строго по инструкции, типа, проблемы с сердцем – синяя таблетка, проблемы с животом – красная; водят машину по очереди – и авек плезир. Офигенная выгода получается. То, что Россия немного не США, в очередной раз наши счетоводы от медицины в расчет не берут. Тут главное что – разгромить проклятый совок и все-все сделать как в Америке. Как положено эффективным собственникам. Прямо зуд какой-то у нашего руководства: то Петр I пытался тут Голландию устроить, то Александр I – не то Англию, не то Францию, то вот сейчас надо срочно становиться Америкой… Но вместо того, чтоб, например, дороги сделать для начала? как в США, наоборот, берутся перекраивать образование и медицину, в чем наша страна никак была не слабее… Причем берется из опыта США не то, что там действительно лучше, а как раз всякая фигня.
Мы в тот день с начала смены поперлись на вызыв «ожоги спины и ягодиц взрывом пиротехники», мутно попугиваясь того, про что как раз рассказывал недавно Лозовой. Ему досталось такое счастие, как пациент прикола ради взорвавший у себя в заднице петарду. Хорошая петарда была, мощная, разворотила анус, прямую кишку, простате досталось и мошонке заодно. Кровища, говнище и шок – милый набор. Лозовой, правда, мужик хладнокровный и опытный был, довез живым, но потом, когда рассказывал, видно было, что натерпелся, пока вез. Паскуднее для скоростника нет ничего, чем потерять пациента по дороге, «зачехлить». Либо сдать живым в больницу, либо «смерть до прибытия» – только так. Ясно дело, что мы тоже попугивались. На наше счастие получилось, как всегда бывает, когда история повторяется – сначала трагедия, потом фарс. Нам достался фарс: опять же попались подражатели американским ценностям искать на жопу приключений, но чуток везучее. Как выяснилось, когда приехали, один имбецил по кличке Резак вставил себе между ягодиц палку с ракетой, другой придурок по кличке Угол это действие заснял. К тому моменту, когда мы прибыли, они как раз друг другу морды били – имбецилы, что возьмешь. Ну да, обсмолило этому Резаку задницу и спину как поросенку, да между ягодиц ракетной палкой сорвало кожу и насажало заноз. В общем, плевое дело, был бы на моем месте фельдшер Липский – обязательно бы идиоту уши зеленкой намазал, любил он такие шуточки над тупарями. А у меня вот пороху не хватило, так обошлось. (Ну, Липскому его шуточки начальством прощались, больно уж редкое сочетание отличного клинического мышления, лечебного умения на врачебном, пожалуй, уже уровне и отличного знания электроники, что часто выручало при поломках оборудования). Забавно, кликухи идиотские запомнились, а какие у придурков были ФИО, забыл, как всегда…
Дальше получили вызов на бабку с пневмонией. А потом поехали на ДТП. Зря катались – гастарбайтер в оранжевом жилете ломаной куклой с суставами не в тех местах, отчего руки-ноги были согнуты не так, как должно, лежал на капоте легковушки и по его лицу, вбитому в расквашенное лобовое стекло, было ясно, что наша помощь тут ни к чему. Ну проверили пульс, то да се… Без толку, убило его сразу.
Похряли на подстанцию, и я вполне рассчитывал вздремнуть минут несколько в салоне. Даже и задремал, когда ГРОХНУЛО, и все смешалось в доме Облонских. Хотя на самом деле это я сейчас так излагаю, а тогда я получил по спине и башке, башку чуть не оторвало каким-то диким рывком в сторону, аж в шее хрустнуло что-то. На меня посыпалось что-то разное всякое, и на пару минут я потерял понимание того, где у меня верх, где низ и где я вообще нахожусь.
Вроде и сознание не терял… Или терял? Короче говоря, некоторое время я не мог понять, где я. То есть умом помнил, что в машине, но все как-то было неправильно. Взгляд цеплялся за совершенно знакомые предметы, только они – и я сам – были размещены очень непривычно. Мысли метались в голове как мячик от пинг-понга. Вдруг, как это бывает, картинка вмиг стала ясной. Просто я лежал на спине, вверху видел боковую стенку салона, а на мне лежало ворохом все оборудование, включая носилки. Ощупал себя, вроде цел. Шея побаливает, головой явно треснулся, но так вроде цел. Нашел руками свои ноги, посбрасывал с себя всякое добро и с трудом среди всего этого погрома встал на четвереньки. Кое-как вылез через распахнутые почему-то задние дверки, с усилием выпрямился, для чего оперся о висящую в воздухе створку, и та грохнулась вниз прямо под рукой, хорошо не секундой раньше, когда вылезал. Доперло до меня наконец, что лежит наша машинка на боку. Впилился кто-то в нас, вот мы и улеглись. «Скорые» часто так опрокидываются, центр тяжести у нас высоковато задран.
Поплелся по-стариковски к кабине. Водитель наш, страшный матерщинник Ершов, названивал куда-то по мобиле, уже стоя рядом с опрокинутым автомобилем. Но мне сейчас было важнее узнать, что со Светкой Куренковой, моей напарницей, которая сидела в кабине. Она так и продолжала там сидеть, причем сердце у меня сразу упало – очень много крови – и лицо, и светлые волосы, и руки в кровище, и литься продолжает. Сидит, правда, не на сиденье уже, а вертикально, не на боку, но кольнуло то, что всегда ручки у Светки были очень ловкие, а тут она как-то нелепо, словно деревянные они у нее стали, ощупывает себе окровавленное лицо.
– Ершов, цел?
– Цел! – непривычно коротко ответил водитель, оторвавшись от телефона и не вклеив на этот раз ничего привычно-орнаментального.
– Нашим сообщил?
– Сообщил! – снова очень лаконично.
Раз сообщил, значит, скоро будут. Что у водилы хорошо, сразу делает что говорит. Не разу не забыл. Значит, порядок, теперь надо напарницей заниматься.
Прохрустел башмаками по вывалившемуся лобовому стеклу, дальше уже на автомате, как чужой пациентке, стал помогать Светке. Тут всегда проблема – древние китайцы очень мудро говорили, что нельзя лечить врачу родственников и близких знакомых. Больше всего боялся, что глаза повреждены, но после нескольких минут уговоров Светка боязливо их открыла, и ее испуганные глазищи уставились на меня. Я к тому времени уже понял, что произошло – изрезана была только половина ее мордашки, та сторона, которая была обращена к боковому окну. Когда мы опрокинулись, Светку ударило лицом о россыпь разбивщегося стекла, и теперь ее скула и щека были разлохмачены и нафаршированы колючими осколками. Как мог я успокаивал девчонку, прекрасно уже понимая, что, в общем, нам повезло, все живы остались и машина не загорелась. Пару индпакетов я всегда таскаю по карманам, так что перевязать получилось быстро. Убедившись, что Светка не поломалась, нет переломов, вместе с Ершовым вытянули ее аккуратно из кабины, отвели в сторонку, усадили.
– Виноватый кто? – тихо спросил я Ершова.
Тот зло на меня глянул и так же тихо и зло ответил:
– Шли без сирены, так что я шел по правилам. На зеленый. В середине потока. Вон он стоит, «Форд-Фокус».
Судя по залихватской сирене, прибыл Липский. Он ее чуток переделал, потому сирена у него хоть и как все, а наособицу. Ну и точно, скоро увидел рядом его здоровенный носище со здоровенными усищами. Только ехидные веселые глазенки были очень серьезными.
Быстро перемолвились с ним по ситуации, он, игнорировав мои возражения, бегло ощупал лапищами – на удивление мягко – мне голову и шею. Свету с полным бережением усадили и увезли под сиреной. Остались мы с Ершовым ждать гайцев. Те, на наше счастье, тоже не задержались.
Водителя «форда» за это время уже извлекли из побитой машины, там стояла кучка народу и почему-то слышен был смех. По уму мне надо бы было пойти проверить, все ли у бедняжки в порядке, и, будь я сразу после института, так бы и поступил. А сейчас у меня было только опасение, что я не удержусь и дам гонщику в рожу. Пооблетел безоглядный гуманизм.
Толстый лейтанант гаишник (или их надо звать гибэбэдэшниками? Или они опять гаишники? В этом борделе с бесконечной переменой названий черт ногу сломит) попросил меня глянуть, что с тем водилой. Сам лейтенант принялся опрашивать Ершова, и, к моему глубочайшему удивлению, Ершов и тут отвечал без малейшей примеси мата, хотя и очень возмущенно. Вот ведь – даже с начальством нашим не мог удержаться, даже, помнится, выговоры получал и всякие заушения. Потом на него рукой махнули и просто старались с грубияном не связываться, а он, оказывается, вполне могет. Вот подишь ты… Хитрил прохвост, получается. Я нашему драйверу глазами показал, чтоб стерег машину с имуществом, он в ответ понимающе кивнул, встал так, чтоб контролировать.
Водитель «форда», молодой хлюст был весел и приветлив. Увидев мою хмурую физиономию, радостно привествовал меня: «Ля-ля-фа!» – и засмеялся. Ну да, подушка безопасности его выручила, да, собственно, и удар был не силен, просто нас крутануло вокруг своей оси, что добавило ощущений и впечатало красивое женское лицо в битое стекло. Этому-то пидору ничего.
Выполняя обязанности и отбывая номер, осмотрел веселящегося урода. Нет, травм нет. Диагноз-то ясен – передоз оксибутирата. Эйфоричен, туп как пробка, идиотские телодвижения, дурашливость, постоянное повторение одной и той же бессмысленной фразы – все очень знакомо. Мода у нас в Питере среди офисного планктона на оксибутират. Разогнал зевак, те продолжили все снимать на свои мобильники, но чуток поодаль.
Подошел лейтенант.
Радостно улыбающийся хлюст приветствовал его жизнерадостным смехом и этим бесящим в такой обстановке «ля-ля-фа!».
– Ваши документы, – заведомо безнадежно отбыл номер гаишник.
– Ля-ля-фа!
– Зовут вас как?
– Ля-ля-фа!
– Расскажите, что произошло.
– Ля-ля-фа!
Лейтенант посмотрел на меня. Подошел его напарник.
– Должен ли я сказать, что у этого кренделя? – спросил их.
– А то мы сами не видим, что он теплый под бутиратом. Граждане, разойдитесь, пожалуйста!
А я поймал себя на том, что страшно хочется угостить хлюста стакашком водочки. Или даже пивасика. На оксибутират если наслоить алкоголь, даже в малой дозе – вырубит сразу в сон, и сразу же во сне будет рвота. Ну а дальше понятно, в лучшем случае тяжелая пневмония… Пнул эту соблазнительную мысль. Еще подумал, что жаргон у ментов, как наш. Я б клиента тоже теплым назвал.
Пока заполняли документы, я так одним глазом на нашу машину все косился. Гаец попался понимающий. Когда я ему вскользь сказал, что вот у соседей не пойми зачем какой-то лось утюги срезал, только хмыкнул. Действительно, зачем тырить электроды от дефибриллятора, умом не постичь. Так что беречь «сундук со сказками» – первое дело.
Дальше день так коряво и шел: пока машину доставили к станции, пока сдал «рыжего Аппа» – оранжевую укладку врача «скорой помощи» УМСП-01-П для хранения и переноски медикаментов, пока в «Клизмационной» у начальства объяснялся…
Потом я тупо сидел в комнате для отдыха, а ребята продолжали мотаться как заведенные. «Фершалы» из псово-поисковой бригады возились с подарком – пататором, пришлось еще и драться, когда клиент сделался буен и помещение его в пионерскую комнату осложнилось… Ну сделали укол в мясо, угомонили.
Лозовой на обед заскочил: тянули тяжелого пациента, пришлось посадить на трубу, но таки привезли клиента на гармошке, сдали в приемное нормально, жить будет. Похлопал меня по плечу, посочувствовал, что повезло нашей бригаде поймать в нашем поле чудес сектор «Приз».
Еще люди забегали, кто говорил что-нибудь, кто так молча сочувствовал, а я сидел тупой и словно заржавевший. Разве что поздравил новичка Володьку с первой шуршастой благодарочкой – попал он на автобряк, битый мужик с ЧМТ, челюскинец, докатили его в ЧМХ, там супруга пострадавшего сунула несколько цветных бумажек в карман. Липский последним приперся. Последний вызов у него дурацкий был – на кровопотерю вызвали. Ножевое множественное. А оказалась типовая эмо-скрипачка и всех ран – десять царапин поперек запястья. Тут я, немного очухавшись, ухмыльнулся и спросил, какой коктейль Липский засандалил: просто «подводную лодку» или уж совсем «подводную лодку на грунте»? Или просто покрасил ухи зеленкой?
Липский слегка пошевелил пальцами, что по выразительности соответствовало «махнул рукой», и совершенно неожиданно рассказал, что, когда был помоложе, чуть не первым вызовом прибыл к «цэрэушнице», так тогда называли больных раком (канцером). У молодой еще тетки был запущенный рак молочной железы, уже в стадии распада. Это жуткое зрелище, запах тоже жуткий. Впечатляет даже и не по первому разу. И не привыкнешь к такому. Так вот, пациентка на коленях умоляла молокососа, чтоб он ей помог уйти. А он не мог. Никак. Максимум – это отпустить, но не помочь уйти. Да и отпустить не просто, когда человек уходит, – просто ничего не делать. Рефлексы протестуют. Вот он и ездил, колол ей обезболивающие строгой отчетности… До самого конца. И каждый раз она его умоляла, только уже встать не могла, слабела быстро.
Не понял я тогда, к чему это он вспомнил. Да еще и старейшина Гарифуллин пришел, налил нам по полстакана коньяка из «особого резерва» и посоветовал мне выспаться.
Ну я и выспался. Утром страшно удивился: что, левая рука не проснулась, что ли? Нет, не проснулась… Пальцы двигались нормально, она вполне все чувствовала, только вот обессилела на удивление. Словно известный лохотрон, когда мощная стальная цапалка в стеклянном ящике оказывается не в силах вытянуть мягкую игрушку из кучи таких же, лежащих внизу. Хватает и разжимается. Так вот и с рукой. Даже карандаш удержать не может, не говоря уж о ложке или повороте ключа в замке. Очень как-то неприятно стало. Поскакал на подстанцию. Общим разумом пришли к выводу, что шея не зря вчера хрустела. Вот потом и оказалось, что лучше всего плавание помогло руку восстановить. А еще меня удивила Светка, когда мы ее навестили. Она страшно стеснялась, старалась сидеть к нам боком и под конец неожиданно для меня сказала, что с удовольствием поменялась бы со мной своими пустяковыми царапинами. Это она так довольно резко ответила на мое утверждение, что ее никак не портит происшедшее. Потом допер, что это мужчину шрамы на морде украшают. У женщин отношение к такой скарификации другое, тем более что у Куренковой и личико симпатичное, и кожа как у девочки. Была. А теперь пол-лица – шрамы будут. Оно, правда, без нагноения обошлось, но распахало-то изрядно. В общем, хреново утешил. А кто смог бы лучше, пусть бросит в меня камень.
Потом Светка осталась на «скорой», но уже не на линии, а в Аквариуме, диспетчером. А я из-за уснувшей руки подался в тихую гавань – на «неотложку». Как-то встретились с Куренковой на Невском, поболтали о том о сем. Она призналась, что не может заставить себя сесть в «скорую». Даже издалека видеть неприятно. И со шрамами пока плохо – несколько косметических операций уже сделали, а ненамного лучше стало. Я галантно попытался уверить ее, что она по-прежнему прекрасно выглядит, но в ответ она грустно улыбнулась и попросила меня закрыть один глаз. А когда я зажмурил левый глаз, обозвала меня «вруном одноглазым». И, к сожалению, была права. Нет, она по-прежнему была симпатичной, я за ней не приударил только потому, что с мужем ее хорошо был знаком, да еще, пожалуй, потому, что придерживался всегда принципа «не путать рабочее место с нерабочим», хотя муж, конечно, был весомее, хороший мужик. Так вот да. Располосованная багрово-красными рубцами половина лица действительно сильно мешала.
На «неотложке» тоже приходилось ездить на вызовы, даже на автомобиле, не всегда пешком, но уровень сильно другой уже. Никакой экстренности, можно не торопиться. Вызовы по другим проблемам. И люди работают другие. Скоростники – это не каста, конечно, но разница заметная. Нет, если сказать скоростникам, что они героически борются со смертью и ты ды и ты пы, то заржут скорее всего до слез и на смех поднимут. Делают свою работу всего-навсего. Но в глубине души есть все же ощущение, что эта работа непроста. Вот раньше считали, что Земля стоит на трех слонах, те, в свою очередь, устроились на черепахе. Так вот это фигня. Земля стоит на людях. И люди эти разные. И профессии у них разные. Исчезновение некоторых нефатально для человечества. Вот представьте, что в одночасье исчезли наши «эстрадные звезды». И что? Да ничего, без проблем найти новых безголосых певцов и смазливых стройных девчонок, чтоб полуголыми приплясывали под «фанеру». Можно просто с улицы взять. Доказано на практике и группой «Белый Орел», и группой «Мираж», и группой «Поющие трусы». И вот опять вам эстрада во всей красе. А если исчезнут звукооператоры и осветители? А все, нет эстрады, некому крутить «фанеру», и в момент не заменишь, потому что специалист – это не голыми сиськами вертеть, его готовить надо долго. И это частный случай. Без эстрады прожить можно, а вот если исчезнут, например, машинисты метрополитена? Или, например, электрики? Пекари? Мясники? Сантехники? Водители? Вот и скоростники относятся к этим незаметным, как слоны с черепахой, профессиям. И, конечно, некоторая гордость у скоростников есть. Не такая показуха, как скажем, у героев, забравшихся зачем-то на Эверест. Да многие и не поймут того же удовлетворения, когда Лозовой сумел стабилизировать и довезти живой молодую женщину, которой грабители нанесли два десятка ножевых ран. Или когда Гарифуллин заподозрил у удачливого бизнесмена на вызове туберкулез и потом оказалось, что да, причем не простой, а уже казеозный. Богач был страшно удивлен таким диагнозом, считая сдуру, что тбц может быть только у нищих и толстый кошелек надежно защищает от этой беды. То, что нездоровый образ жизни да модная, но на самом деле паршивая жратва вместе с постоянными стрессами гробят иммунитет на счет раз, – факт малоизвестный широкой публике. И что удивительно, страны СНГ горят от туберкулеза. Такой вспышки во время войны не было… И болеют все подряд. А вот перкутировать пациента грамотно, как в свое время научили старца Гарифуллина, уже мало кто умеет.
Перед Бедой в моде было уже другое – тяпнуть денег побольше и обобрать как можно большее количество публики. На «скорую помощь» и медицину в целом навалили кучу всяких других обязанностей, не шибко при том финансируя. Например, «эффективные собственники» закрыли такие заведения, как вытрезвители. Раньше перебравший человек забирался довольно шустро милицией (потому как денежки) и ночь проводил не в сугробе, а в тепле. Да еще и фершал или медсестра в штате «трезвивателя» была, и если обнаруживалась угроза здоровью человека – и «скорая» прибывала. При том у ментов было право усмирять буянов. Теперь пьяными должны заниматься только медики. А что делать медику с агрессивным алкашом? Нам нельзя применять насилие. А что делать больницам? Они ж не больные, пьяные, а их за год в вытрезвители попадало триста тысяч. Приходится устраивать специальные запирающиеся отстойники для алкашей – те самые «пионерские комнаты». И страховые компании платить за алкашей не собираются. А таких решений счетоводы от медицины напринимали прорву. Одно другого толковее… Ну наверху-то жизнь другая, все видится иначе. Вот и несут пургу, не обеспеченную ни юридически, ни практически, ни финансово. То ли по глупости незамутненной. То ли специально во вред.
Медики обязаны оказывать помощь всем. Потому сейчас везешь в машине совершенно нормального адекватного человека, а следующим будет грязный вонючий бомж, с которого сыпятся опарыши и вши. И машину надо вымыть и вычистить немедленно, но это не таджики-дворники будут делать, а опять же бригада. И весьма мизерное это удовольствие – отмывать оборудование и салон от наркоманской рвоты, бомжового кала и крови недосуицидника, в которой битком и вирусов гепатита, и СПИДа, и бог знает чего еще. Но, в конце концов, и это не так страшно, видывали виды. После автоаварий еще и не такое повезешь, и главное – живым довезти и стабилизировать состояние по дороге. Другое жутко – общество наше стремительно дичает в ласковых объятиях дикого капитализма. Жутко то, что выводишь от передоза молодых людей – парней и девчонок – и понимаешь, что лучше бы им сдохнуть, и твоя работа просто вредна. Потому, когда вытягиваешь нормального пациента, это в радость – вот эта бабка, которую вытянули из гипертонического криза, еще наварит внукам варенья этим летом; поломанный дурень-мотоциклист, радость трансплантологов, ходячий набор органов, глядишь, еще и образумится, будет как Охлобыстин; а вывалившаяся при мытье окон с третьего этажа домохозяйка еще домоет свои окна, когда с нее снимут гипс. Это нормальные люди. Но у нас задолго до Беды уже вывелась мощная толпа зомби. И мы с ними сталкивались постоянно. Внешне люди. По сути – смертоносные зомбаки, по сравнению с которыми не всякий и шустер страшен. Нарки. Наркоманы. Меня вначале поражало, с каким безразличием они относятся сами к себе. Нет, так-то на словах вроде человеческое и мерцало, но нет более лживой мрази, чем наркоман, плотно сидящий на игле. И человеческого нет ничего. Только доза.
Если б работал Интернет, любой желающий легко мог бы полюбоваться на эту нежить, набрав в поисковике слово «коаксил». Чудовищные гангрены совершенно не смущали наркоманов. Сам обалдел, когда увидел у девчонки на обеих ногах отсутствие кожи и подкожной клетчатки – до колен практически – и торчащие кости. А ей все было пофиг. Только доза – все, что нужно в жизни.
И, к сожалению, я убедился, что наше государство всем своим весом поддерживало наркоманию. Поддерживало лжецов, которым очень выгоден рост числа наркоманов. Поддерживало шарлатанов, якобы профи, которые брались лечить наркоманов, заведомо зная, что толк от их «лечения» будет только им. Поддерживало спокойствие наркотрафиков. И под благостное вранье, что наркомания – это болезнь и что каждый наркоман – это личность, и мы обязаны считаться с их интересами и соболезновать им, карало любого, кто пытался мешать этой чуме. Видывал я эти личности, вся цель которых была обогатить барыгу, обнести родных и заразить своей хворью пяток лопухов. И это было мерзкое ощущение, что, спасая от очередного передоза человека, ты просто даешь этому клиенту возможность убить еще пару пенсионеров за пенсию, искалечить несколько женщин, чтоб награбить на дозу, обнести десяток квартир, чтоб барыге была прибыль, и приучить к этой мразоте еще несколько пока еще живых, но глупых и не занятых ничем толковым молодых людей. И не факт, что по голове получит именно от этого ублюдка не твой отец. Выдранные им из ушей не твоей матери сережки получит барыга. Или, придя после работы в свою собственную квартиру, не увидишь бешеный погром и отсутствие разных ценных вещей. Лозового вот на нарков старались не посылать – когда его семья была в отпуске, группка свободных личностей вынесла все, что можно, в благодарность засрав всю квартиру лекаря хуже стаи павианов.
Может, еще и поэтому нашествие зомби не удивило меня так сильно? Вид зомби изменился, только и всего. Все это уже было. И потом будет, если мы сейчас не передохнем.

Мотоцикл перенес ночевку в кустах спокойно и завелся как зайчик – с полтыка.
Вера тихо сидела сзади, цепко держа Ирку за бока.
Ирка же ухмылялась, благо напарница не видит.
Сегодняшний выход стал ее дебютом. После того как они отогрелись и немного отдохнули, Ирина забросала снегом костерок, объяснив свое действие тем, что не стоит огонь в лесу оставлять, тем более что у бежавшего может не оказаться при себе спичек и тогда ему оставленные угольки будут колоссальным подарком.
Уже и так удивленная всеми этими открытиями Вера только грустно сказала:
– Ну совсем каменный век. Прямо «Борьба за огонь», в детстве читала, когда болела…
И после этого шла как в воду опущенная.

Доехали быстро. Народишко в деревне уже копошился, большая часть рабов решила, что новая власть не будет их убивать за всякие пустяки. И теперь вроде отстирывались и мылись, во всяком случае, у двух бань с краю деревни было видно оживление, и дымище оттуда валил густой и духовитый.
Виктор облегченно вздохнул, увидев в дверях жену.
Его лихорадило, глаза блестели, и теперь, когда напряжение спало, он как-то сразу обессилел.
– Как съездили?
– Один остался, удрал далеко. Второго успокоили. Ты как?
– Знобит немного. Я посплю, давай через часок поговорим, выдохся я что-то.
– Ага, давай. Может, попить принести или поесть?
– Не, не надо. Тут уже Меланья заходила, морс сделала. Ты пока разобралась бы, что тут где. Может, патроны у них еще есть, жратву глянь. И дует сильно – дырок-то мы понаделали.
– Перевязку не пора?
– Немного передохну, хорошо?
– Ладно… Мы тихонько.

Тихонько не получилось – выбитое пулеметом окно осыпалось стеклянными лохмотьями, как только его попытались заткнуть всяким мягким хламом, но этот дребезг вырубившегося Виктора не потревожил. В общем, что могли – позатыкали поролоном и тряпками, что не смогли – оставили как есть. Протопили печку, заметно потеплело в доме. Доели с аппетитом то, что осталось с завтрака, и, переведя дух, пошли заниматься таким скучным для мужчин и таким интересным для женщин делом, как инвентаризация.
Награбленное фирмачи свалили кучами, толком даже не разобрав.
Амазонки прошли по домам, где это было разложено, и прикинули, что самое ценное все же было в пенобетонном замке. Решили потому начать оттуда, тем более что всякие наборы инструментов, снятые кресла и прочие такого же порядка штуки с машин они не очень-то представляли, как сортировать. Пусть Витя решит, когда оправится от ранения. Вот кое-какую одежонку посимпатичнее (Вера) и попрактичнее (Ира) они прибрали сразу, да еще сгребли в пару картонных коробок всю еду, какая им попалась на глаза в домах покойных фирмачей.
Вообще-то бандитское логово не производило такого романтического впечатления, как обычно описывалось и показывалось в многочисленных сериалах про бандосов. Было мрачно, уныло и никак не воодушевляло идти этой дорогой.
У «замка», как окрестила двухэтажный «коттежд» Вера, стояла бабка – та, которая мыла тут полы в день захвата власти.
– Здрасти! Полы сегодня мыть?
Ирка задумалась.
Потом кивнула. После вчерашних развлечений мыть было и где, и что.
Ирка поручила Вере разобраться с боеприпасами. А сама взялась разбираться с продуктами.
– Прямо для Золушки задачка, – усмехнулась Вера.
Молча согласившись с ней, Ирка стремительно начала сортировать попадавшиеся ей харчи, раскладывая их по разным картонным коробкам. Беспорядок был адский – все валялось вперемешку, и то в руках оказывалась банка кабачковой икры, то потрепанный серый свитер, то полиэтиленовый карусельский мешок с резиновыми сапогами самого последнего размера. Единственно, что было собрано, так это разномастные и разнокалиберные патроны, сваленные в деревянном ящике. Верка на удивление быстро разложила патроны по кучкам и гордо позвала Ирку:
– Все, я закончила!
– Ну ты, мать, даешь стране угля! – только и вымолвила Ирина.
– А что, все как надо: красненькие к красненьким, желтенькие – к желтеньким, а эти блестящие – отдельно.
– А эти что так собрала?
– Эти вроде как железные. Невзрачные которые.
Ирка крепко почесала в затылке.
Старательная Вера разложила патрончики по цвету гильз. Самая большая кучка была такой же разнокалиберной, как и соседние, но красного цвета. Поменьше – желтые, рядом почти столько же в картонных и латунных гильзах. Совсем отдельно лежали мелкашки, патроны к АК и несколько, видимо, винтовочных, которые новоявленная Золушка сгребла кучкой. Сиротливо лежали два патрона в гильзах из молочно-белого пластика.
– Ну как, хорошо справилась? – с плохо скрытой гордостью спросила Вера.
Вид у нее был такой, что Ирина сразу вспомнила свою домашнюю кошку – очень старательную и добычливую охотницу, но не слишком сильную умом и потому, видимо, старавшуюся представить задавленных мышей и крыс в лучшем виде. От притаскивания трупиков в кровать хозяйке кошатину все же отучили, но и только, потому мышиная дохлятина оказывалась в самых неожиданных местах.
Ирка вздохнула:
– Вот, гляди. Это ружье. И это ружье.
– Я гляжу. Ты меня за дуру держишь?
Ирка еще глубже вздохнула. Потом показала напарнице дульный срез здоровучего автомата 12-го калибра:
– Смотри дальше. В ствол этого ружья палец свободно влезает?
Вера подозрительно глянула на черную дырку дула. На свои пальцы.
– Ну.
– А сюда?
Ирка показала теперь странное потрепанное ружье, которое сама видела впервые, – с затвором, как у винтовки, но явно гладкоствольное.
– Сюда нет.
– Ну вот, это и есть различие. По калибрам они отличаются, а не по цвету гильз.
– А калибр – это диаметр дырки в стволе, да? Я помню, ага: «Мой кольт сорок пятого калибра наделает в тебе дырок!»
Ирка на минутку задумалась, с трудом представляя себя в роли инструктора на полигоне. Потом, подбирая слова, начала:
– Калибр… Это, говоря проще, сколько пуль такой величины из фунта свинца можно отлить. Вот этот – здоровенный – двенадцатого калибра. А этот, – тут Ирка задумалась, больно дырка была малой, – этот… тридцать второго калибра. Наверное.
– И при чем тут пули?
– Вер, при том, что надо разобрать по-другому. – Вера определенно надулась. – Ладно, не парься, давай со жратвой разбираться.
– Я б, кстати, попарилась бы. В бане. Коллеги-то явно мытье затеяли. Что, кстати, с ними делать будем?
– А что с ними делать? – удивилась Ирка.
– Так решать-то надо же? Раньше их руководители корпорации в кулаке держали, а теперь что? Это, кстати, и их вещи могут быть. Ты наденешь, а потом претензии начнутся. День-два публика еще повыжидает, а потом все что угодно может получиться. Да и как ни крути, там еще два мужика есть. Один алкаш, другой трус, но знаешь, трусами и покойнички-фирмачи были, а как почувствовали, что могут оттянуться по полной, живо оскотинились. До беспередела.
В дверь постучали знакомым стуком – Мелания явилась.
И с порога озадачила:
– Со свинками-то что делать? Бабы к вам побаиваются обращаться. Так меня спросили.
Ирка озадаченно посмотрела на Веру:
– Что скажешь?
– Надо составить план!
– Узнаю бухгалтерский подход…
– Ну еще можно их всех перестрелять, чтоб голову себе не морочить.
– Свиней или людей?
– Да всех, – безмятежно ответила голубоглазая скромница Вера. И прыснула, увидев, как вытянулись физиономии у Мелании и Ирки.
– Знаешь, девонька, ты так не шути, – перевела дух немного побледневшая бабка.
– Да уж… Тут шуточки-то больно на правду похожи, – заметила Ирка.
– А тогда придется все же составить план, чего делать в первую очередь, во вторую и так далее. И с публикой тоже решать надо, никуда не денешься. Жить-то вместе придется, вам сейчас не уехать – и машина поломана, и хозяин ранен.
Мелания поддакнула. Напомнила, что вторая машина тоже не вполне в порядке.
Ирка опять задумалась, причем именно на тему того, что слишком много раз ей приходилось за последнее время задумываться.
В госпитале неясно что, но, судя по редким выстрелам и полному отсутствию раненых, дела идут в штатном режиме. Сидим, ждем у моря погоды, даже болтовня стихла. Помалкиваем.
Отвлекает какая-то тарахтелка – приехали, оказывается, из больнички. Зовут нас с Надеждой пообедать. Ну что ж, как было написано девизом в кафе, что находится в Артиллерийском музее: «Война войной, а обед – по расписанию». Хорошее, кстати, кафе было, мне особенно интерьерами нравилось. Толковый дизайнер оформил его словно музейный зал с витринами, на которых можно было посмотреть такие экспонаты, как ложка пехотинца НАТО XXII век (стальная столовая ложка с припаянными к ручке платами и диодами), зуб дракона (муляж), действующая модель Палантира, пепел из трубки Сталина (муляж), пепел от сигары Черчилля (муляж), шерстинки от пледа Рузвельта (муляж) и многое такое же. Ну и на стенах – макеты сцены из сражений при звезде Кадуцея и протчая.
Жаль, что потом витрины убрали, чтоб поставить побольше столиков…
Решаем, что первым лопать поеду я, потом сменю Надю.
Ехать совершенно неожиданно приходится на квадрацикле веселенькой расцветки, ведомом одним из знакомых уже санинструкторов.
– Склад нашли, ага. На больницу четыре выделили, для разъездов, ага.
– И как?
– Полный здец! Жрет все подряд и бегает шустро, ага.
– На заводе что?
– Тоже полный здец, но по-другому, ага. Нас вот поменяли, ага.
– Потери были?
– Ага!
– Кто? Из наших?
– Не, там которые сидели еще мрут, ага. У кого там сердце, кто еще что, ага.
Ожидаемо. Ничего другого от концентрационного лагеря и ожидать не стоит. Такая уж веселая у них слава, начиная с самых первых, американских и английских. Помню, здорово удивился, когда впервые увидел фото скелетоподобных дистрофиков, перед которыми заключенные Освенцима выглядели упитанными пухликами. Дистрофики оказались американцами – янки, которые находились в концлагере Андерсонвилл. Его считают первым концлагерем, тут американцы уверенно держат пальму первенства. Оттуда же и милое сердцу многих художников и дизайнеров словечко «дедлайн», хотя в концлагере XIX века оно означало не конец срока выполнения работы, а банальную линию на земле, просто переступив которую заключенный подлежал отстрелу часовыми с вышки.
Справедливости ради надо отметить, что условия содержания пленных южан у северян были не лучше, ну а про англичан, в лагерях которых семьи упертых буров дохли тысячами, и говорить не приходится. Равно как и у поляков, заморивших десятки тысяч пленных красноармейцев. Да, впрочем, сейчас и про немецкие концлагеря уже забыли…
Нет, как-то все же мозг не воспринимает очевидное – вот он, настоящий концлагерь со всеми удобствами. А как-то отчужденно это понимается, не может такого быть, не должно: люди же, свои же, черт возьми.

В больнице много незнакомого народа, в столовой тесно.
– Апять трапки, апять нэт парадка! – бурчит паренек в белом халате и камуфляже, явно занимающийся уборкой.
– Достал ты, Побегайло, зануда тошный, – отвечает ему такой же мальчишка.
– Вот я тэрплу, тэрплу, так нэ вытэрплу, вдару, так пэрэвэрнэшься! – веско возражает тот, которого назвали Побегайло. Крепкий парень, квадратичный такой, и его собеседник затыкается.
Оказывается, из школы санинструкторов прислали полсотни пареньков на обучение, да из завода на реабилитацию – полтора десятка обнаруженных там медиков. Скоро им туда, опять в лагерь. Больница забита битком, некоторое количество уже разрешено, оказывается, эвакуировать. О сектантах ни слуху ни духу, но, в общем, болтать некогда. На скорую руку выхлебываю щи, кашу с какой-то подливой, и тот же паренек отвозит меня обратно и забирает Надежду.
Мужики сообщают, что зачищен уже второй этаж.
Лихо. Ну а с другой стороны, холодное оружие такое же смертоубийственное, да и пользовали его для охоты и войны не одно тысячелетие, отточено уже.

Прибывает какая-то совсем сбродная артель, как метко замечает один из морячков: «фольксштурм» пожаловал. Они занимают наши позиции, а мы перебираемся на первый этаж госпиталя, сменяя команду зачистки, уходящую на второй. Ну прямо наступление в полном объеме.
По узкой темной аллее, сдавленной здоровенными деревьями сумрачного парка, от ворот двигаемся вдоль корпусов. Мелькает вывеска «Приемное отделение», несколько валяющихся тел, какое-то крылечко с вычурной лестницей, и наконец, выйдя из-за угла, видим развернувшуюся громаду госпиталя. Мрачная, величественная и производит готическое впечатление, которое самую чуточку портит выцветший лозунг «Слава военным медикам» да якоря около каждой двери.
Центральный вход, опять же с лестницей. Рядом со здоровенным, изрядно запущенным фонтаном – обелиск. Не успеваю прочесть кому, только засекаю чашу со змеей на самом верху. Маленький орден Красного Знамени, несколько мемориальных досок, двери и вестибюль.
У лестницы на второй этаж знакомый сапер.
Нас вводит в курс дела Крокодил. Видок у него жутковатый, потому что пол-лица занимает добротный, уже вспухший лиловой подушкой синячище, в котором утонул глаз, да и рука левая на перевязи висит. Вон оно как, не со всеми травмами, оказывается, до нас добирались.
Когда люди расставлены по местам, что позволяет контролировать практически все помещения, сапер возвращается ко мне.
– Во какой я героический персонаж – во всех старых кино герой никогда не получает пулю в ногу, а всегда в руку.
– Тебе не стоит тогда все лицо показывать, только профиль. Как египтянам.
– Это да, имеет место.
Сапер осторожно ощупывает опухшую часть физиономии.
– Кто тебя так?
– Смеяться не вздумай!
– Не буду.
– Долбучий дурень из третьей шеренги. Как маханул алебардой, так мне и въехал концом древка. Прямо в самом начале развлекухи.
– Кости целы? Зубы?
– Вроде целы. Но он обещал проставиться в плане обезболивающего лечения.
– А рука?
– Потом ушиб. Да ерунда, пройдет.
– Провериться надо все равно.
– Куда денусь, проверят. Лекарь с рубленой мордой обещал, что все участники будут пользоваться правом внеочередного приема в этом госпитале. А он не похож на брехуна.
– И скидками обеспечат?
– Наверное.
– Солоно тут пришлось?
– Нет, здесь ничего особенного, на втором – там тяжелее было. Тут-то стрелять можно, сам видишь, как все уже разнесено. Потому латникам здесь работы было немного, в основном шустеров отстреляли. Морф был, но он на второй этаж по лестнице удрал.
– Умный!
– Не отнимешь.
Да, видно, что тут была стрельба от души. Стены коридора (а он, как и положено зданию старой постройки, здоровенный, высоченный и широченный) испещрены следами летавших в разных направлениях пуль, впивавшихся в стены под разными углами, чиркавших рикошетами. Смрад разложения даже вроде и перебивается вонью сгоревшего пороха. Ну и одеколоном наши полились от души, тоже шмон тот еще. Трупы уже собраны кучками, чтоб не запинаться, да и кости с обрывками одежды по стенкам отброшены. На этаже следы того, что двери заколачивали, а потом снимали стопора и доски…
– Помещения зачистили?
– Разумеется, а как иначе? Сначала под прикрытием мы все двери блокировали, потом, когда прошли и запечатали все двери, заблокировали лестницы. Потом по одной двери открывали и чистили. В общем ничего интересного, разве что эти маньяки поработали от души, намахались своим железом. Один из передних цепляет и фиксирует, второй из задних валит. Все-таки огнестрел как-то цивилизованнее. Тут такие звуки были, что с души воротит. И это еще зомби молчуны, даже не знаю, какой вой стоял в средневековых драках. И кости хрустят, и плоть трещит, прямо как когда зуб дерут. Хорошо еще противник молчал.
– Пуля тоже с чпоканьем попадает.
– Не то все равно. Этот треск и сейчас в ушах стоит, а я не девочка нецелованая.
– А со вторым этажом как?
– Куда хлопотнее пришлось. Нас сразу атаковали, толком латники не построились, не дали. Пришлось файеры и зачинки кидать, тушили потом пол, не хватало бы еще чтоб спалить госпиталь. Но все равно досталось – и кусали, и били достойно. Тут латы на все сто отработали. Мы-то думали, Дункана сожрут – его с ног сбили и навалились впятером. Пока их раскидали, они его всего обслюнявили, но и только. Он после этого еще громче орать принялся, ему как с гуся вода. Хвастать сегодня будет, готовься. Хотя вообще-то есть чем хвастать. Он морфа на рогатину принял и удержал, хотя по полу его провезло метра полтора. Но не упал, а соседей этот удар с ног сбил. Андрей грамотно застрелил, в толпе, в суматохе. Просто хирургический выстрел был, я-то уверен был, что кого-нибудь еще зацепит, а обошлось.
– Морф на втором напал?
– Оба напали. Одновременно, что особо интересно. С фронта шустеры были, один вылетел с фланга – дверь вышиб, а второй с тыла.
– И работяги справились?
– Кроме работяг там еще и саперы были. Потому справились.
– Лопатами забили? У вас же алебард не было?
– Не язви, умник. Зверек был незнаком с инженерными заграждениями. Вот и влип. Решил через спираль Бруно проломиться. Видимо, себя танком возомнил. Хотя в колючке-то, грамотно выставленной, и танки застревали, факт.
– И не получилось у морфа?
– Мы не дали. Но заграждения нам поломал нехило и колючую проволоку на себя намотал почти всю.
Замечаю, что в разговоре враг обезличен. Морф и морф. Неважно, кем он был при жизни – сантехником, патанатомом или молоденькой медсестричкой. Сейчас в наличии морф. И потому никаких соплей.
– Сетеметы очень хорошо помогли. Мы на них особо и не рассчитывали, а очень круто с ними вышло. Надо бы прикинуть, что еще из такого несмертельного применить можно было б. Строительные пистолеты, кстати, тож выручили.
– По зомби из стройпистолетов стреляли?
– Да нет, конечно, для блокировки дверей удачно получилось доски приколачивать – раз-раз и готово. Вообще, думаю, что сегодняшняя зачистка госпиталя войдет в будущие учебники по саперному делу наравне с летучей сапой, обороной Севастополя или переправой через Березину… Надо бы еще название громкое придумать, чтоб запоминалось лучше.
Сапер осторожно улыбается. Морда у него еще больше вздулась, хотя он и прикладывает к лицу какую-то железячную металлину, охлаждая место отека. Оно, конечно, правильно, но чтоб уменьшить кровообращение и замедлить отекание, лучше б ему подошел полиэтиленовый мешок со льдом.
– Может сходить снега в мешок набрать? – Вопросец у меня дурковатый вышел, но, с другой стороны, смотреть, как на глазах синеет физиономия собеседника, тоже не радость.
– Да ну баловаться. Да и грязный снег, даже если с крыши какой брать. Сейчас этот врачище придет, обещал помочь.
– А что это ты про Севастополь говоришь?
– Интересуешься? – криво ухмыляется половинкой рта сапер.
– Отдыхал там несколько раз. И насчет саперов что-то не слыхал. Корабли затопили, так не саперы же?
– Памятник Тотлебену видал? – опять улыбка-половинка.
– Да, видал.
– Так вот мало кто знает, что французские саперы, а они в Европе считались одними из лучших, взялись вести минную войну.
– Тихой сапой? – подсказываю я.
– Тихой. Ею самой. Но и летучие сапы пытались делать. Однако наши их от этого очень быстро отучили.
– А летучая – это как? Летающее что-то?
– Да так же, как самолет при взятии Нотебурга. Не слыхал, что самолеты применяли еще при Петре Первом?
– Да ладно тебе голову мне морочить.
– И не собирался. Так и было написано у Брокгауза с Эфроном, аж запомнил: «… флотилия блокировала крепость Нотебург со стороны Ладожского озера; на самолете устроена связь между обоими берегами Невы».
– Ну это ты заливаешь! Ведь верно?
– Ничего подобного. Так тогда называли самоходный паром, который для движения пользовал силу текущей воды. Хитрое устройство, да. Так вот, летучая сапа – это такой хитрый прием, при котором ночью на избранном рубеже под носом у противника тихо устанавливались туры, мешки, бочки и прочая тара, наполненные землей, в итоге получалось добротное укрепление для атакующих. Летучая сапа впервые была применена Иваном Грозным при осаде Казани, а затем уже испанцами при осаде Остенде, после чего стала обычным средством, применяемым при осадах. То есть утром противник глазки продрал, а у него под носом уже укрепление готовое стоит. И поздняк метаться. Тотлебен, кстати, такой сюрприз тоже умел делать. А еще были перекидные, щитовые, другие сапы. Так вот, взялись французы делать сапы. С летучими не срослось, стали копать.
– То есть подкопы?
– Сапер по-французски и значит «делать подкоп». Хотя… – Тут Крокодил задумывается. – В пионерском детстве в трудовом лагере на Кубани мы работали на «сапанке». Сапали. Сапками. И будили нас на сапанку. Так то, может, и не по-французски, ладно, к фигам лингвистику. Ты себе представляешь, как минная война ведется, не сейчашними минами, а с подкопами?
– Ну копаешь тоннель, потом туда порох бочками – и фитилек. Оно внизу бабах, все и полетело вверх тормашками. Мина – это ж еще и шахта, вроде так, тоже есть такое значение у слова?
– Ага. Только при этом можно под тоннелем врага свой провести – поглубже. И сделать копающему противнику тот самый бабах. Контрмина называется. Вот Тотлебен со своими орлами в Севастополе так дело поставил, что выбил контрминами, считай, весь саперный состав у французов. Раньше это еще горнами называли, когда контрминную галерею выводили куда надо и взрывали. Там свои хитрости были. Надо ж так рассчитать, чтоб взрывом врага снесло, а воронки не образовалось. А то такую воронку враг моментально в укрепление превратит. Фугасы камнеметные устраивали еще, это когда рядом с местом скопления противника бабахает пудовый зарядик, и на противника потом полчаса с неба камни сыплются. Такие потери у франков только в Отечественную войну были, когда они своих саперов угробили для наведения мостов через Березину. Мусьи по горло в ледяной воде построили мосты, а им даже водки не выдали потом, про жратву и не говорю. Они и позамерзали к чертям. Так что Севастополь – это место легендарное, да. Я там часто раньше бывал. Ты где отпуск проводил?
– На Северной стороне комнату снимал.
– А… Теперь-то нам еще долго не светит туда попасть. Там, интересно, как – как в Кронштадте или одни зомбаки остались? Как думаешь?
Ответить я не успеваю, потому что к нам присоединяется Бурш. Мрачный, грустный, но с коробками в руках. Понятно, сегодня весь день его коллег и пациентов наши кнехты молотили. Заводит нас в маленькую комнатенку. Здесь запаха меньше, окошко открыто, а зомби, видно, тут не оказалось.
– Как оно у вас? – спрашивает.
– Есть порох в пороховницах, а похрен в похреновницах… – отвечает сапер, которому Бурш уже трет ваткой со спиртом отекший фуфел.
– Воистину глаголешь, сыне! – откликается Бурш и в этих на редкость антисанитарных условиях начинает вводить в пухлый фиолетовый синяк акупунктурные тонкие иглы.
Сапер морщится, но терпит.
– Сроду такого не видал, – признаюсь я.
– Бодягой синяки сводили?
– Ну да, в основном.
– Это лучше помогает. Уже к вечеру опухоль уменьшится.
– Дренаж кровоизлияния, что ли? И пользуете активные точки?
Бурш мотает головой:
– Нет, произвольно. Лучше чтобы в итоге получилась замкнутая фигура. Насчет дренажа не скажу, но по несколько капелек на одну иголку может выйти.
– Это вы о чем тут? – вопрошает неподвижно стоящий носитель синяка.
– О способах уменьшения кровоизлияния в месте удара, именуемом в народе синяком. От травмы капилляры рвутся, кровь из них истекает в ткани. Ну и просвечивает, отсюда и синий цвет. Холод в начале этого действа сужает капилляры, уменьшается общее количество вылившейся в ткани крови. Потом тепло и бодяга ускоряют эвакуацию этой крови, рассасывание кровоизлияния, но вот чтоб акупунктура помогала…
– Вот и проверим… – бурчит сапер.
– А вы о чем тут так увлеченно трепались? – осведомляется Бурш.
– О саперах.
– Полезное дело. Саперные навыки бывают очень полезны. Тут вот было дело, на Ладоге оторвало льдину с «Волгой» и тремя чуваками. Так и жили потом на льдине, папанинцы. За водкой плавали на надувном тузике. Местные им сочувствовали, а предложение вертолетчиков эвакуировать без машины, разумеется с негодованием отвергли. Все же повезло идиотам – прибило через несколько дней к припою, и был мороз ночью. Натаскали веток-досок, залили водой – удалось съехать с льдины. Все, закончил. – И позволяет мне полюбоваться на подушечку для иголок, заявив при этом: – Зверь самый лютый, жалости не чужд. Я чужд! Так, значит, я – не зверь?
– Господа! Вы не господа, а звери… Или как оно там было? Надо же, такого дикобраза сотворили, – бурчит сапер, кося глазом на игольчатое украшение своей физиономии. – Выдергивать-то когда?
– Не все удовольствия сразу. Можете потрепаться про саперов.
– Ладно, не убежит. Мне больше интересно: вот вы, медики, как считаете, с чего вся эта байда пошла?
– Есть у меня одна версия, – задумчиво произносит Бурш.
– И какая?
– Был такой бог у римлян. Звали его Либер, был богом плодородия, вина и роста, и женат он был на Либере, разумеется. Праздник в его честь назывался либерталия и отмечался он в ночь с 16 на 17 марта. Либерталия соединялась с диким, исступленным разгулом самых низших животных страстей и нередко сопровождалась насилиями и убийствами. Что мы и наблюдаем. Думаю, его рук дело. Просто на гулянку Либеры Аида с Персефоной пригласили.
– Это вы серьезно?
– Почему нет? Божественное – оно всегда рядом. Вы вот, например, в курсе, что нам, как всегда, помогли известные с давних времен военачальники?
– Вы б разъяснили попонятнее.
– Да генералы Зима, Мороз, Распутица, Грязь – о них же все завоеватели, которые к нам когда-либо приперлись, сообщают. Даже татаро-монголы объясняют провал похода на Новгород тем, что у Субудая в болоте конь потоп и из-за Мороза и Распутицы и воеводы Бездорожья оне и не смогли Новгород взять. Про французов и немцев молчу – в каждом мемуаре про этих генералов. Нам, кстати, и сейчас повезло, что вся эта гадость случилась в холодное время, тож генерал Зима поспособствовал. Было бы все это летом, вряд ли мы тут сейчас разговаривали бы.
– Ладно, согласный. А при чем тут божественное?
– Так в последний визит к нам немцы против нашего климатического генералитета привлекли еще более весомый – на пряжках ремней, что у них там было написано? «Готт мит унс», то есть «Бог с нами».
– Мало им, однако, это помогло…
– Русским помогали несколько генералов поочередно (вообще-то это был один генерал, именуемый Русский Бог по Вяземскому, но в разных лицах), а у немцев за место генерала Бога была драчка между Иеговой и древними германскими богами, коих было много. В борьбе они не брезговали доносами про еврейское происхождение Иеговы, про бисексуальность Локи и прочее. В итоге и были наголову разгромлены.
– Ну коллега, с нашими климат-генералами тоже все было не гладко. Например, коварный генерал Зима всякий раз добивался снятия с должности генерала Распутицы. Но тот очень быстро возвращался.
– Сталинские репрессии никто не отменял. Произвол и гонения, преследования лучших…
– Слушайте, болталоны, вы б чем чесать впустую языки, что полезное рассказали бы, – опускает нас на землю трезвый и практичный пациент.
– Гм… Полезное… Про то, что собираются начать выпуск монет из драгметаллов, уже знаете?
– Знаем. Монетодворские проболтались… Как бы случайно… – опять ухмыляется на пятьдесят процентов Крокодил. Иголки забавно двигаются, словно он и впрямь стал дикобразеть.
– Ничто не расходится так быстро, как тайна, – замечает лицемерным голосом Бурш, – а значит все пойдет по накатанной дорожке. Сначала монеты из драгметаллов, потом дешевые бумажки, потом инфляция… Что ж, это показывает, что человечество не умерло.
– Что еще тут в столицах слышно?
– Беженцы из Эстонии прибыли вчера. Как их корыто столько народу уместило, непонятно. Тридцать девять человек на мизерных размеров катеришке. Эстонцы опять отмочили апостол.
– Не томите? Что-нибудь замедлили?
– Наоборот, нашустрили. Есть у них такая артель отморозков Кайтселийт. Создана под соусом борьбы с русскими оккупантами. Дескать, вот, разумеется, русские опять кинутся оккупировать эстонское свободное королевство, а тут им и встанут поперек горла храбрые эстонские партизаны. Факт тот, что этим долбозвонам разрешено официально иметь автоматическое оружие, и в отличие от нормальных эстов они это легальное оружие все время пользуют в разных сварах. По уму эту банду давно было бы пора разоружить, но тут же политика. В общем, эти кайтселитовцы взялись бороться с русскими оккупантами. Для начала расстреляли несколько десятков человек за Кохтла-Ярве. Ориентировочно половина евреев, половина рожей не понравилась и не на том языке разговаривала.
– Евреев-то с чего? – удивляется Крокодил. Потом спохватывается: – Это я так, сдуру ляпнул, Эстония же…
– А чего Эстония-то? – в свою очередь, удивляюсь я.
– Прискорбна грамотея уму просвещенному дикость неученая, – отвечает Бурш.
– Эстония и Литва уже в сорок первом году отрапортовали немецкому руководству, что стали полностью «юденфрай». И что характерно, действительно там всех практически евреев ликвидировали физически. Причем без немецкого участия, строго самостоятельно. Эсты, правда, в основном стреляли, литовцы, как народ практичный и экономный, убивали дубинами и всякими прочими такого же рода приспособами. Сейчас-то об этом не принято было говорить, потому как они же боролись с коммунизмом и Россией и потому их нынче любить за это надо, но факт место имел. Видно, решили повторить…
– Вот-вот. Дальше у кайтселитовцев началась драка с полицией. В Кохтла-Ярве большая часть полицейских русскоязычные, так что были нынче в тишайшей Эстонии уличные бои. Еще и какие-то подразделения эстонской армии в это дело ввязались, причем на обе стороны. Боями назвать, наверное, трудно, потому что обе стороны такому делу необучены, но резня все же получилась. И все совсем худо стало, потому что расстрелянных не добили толком, подранков много в ходе перестрелок образовалось, гражданским от души прилетело. Во всяком случае, спасшиеся рассказывают о каком-то жутком Жид-Медведе, который неподалеку от места расстрела первого появился. Судя по рассказам, очень солидных размеров морф. И не один. Вот люди оттуда и дернули на первом же попавшемся плавсредстве.
– Н-да… Не зря Званцев толковал о возможных визитах соседушек…
– Званцев – это кто? – спрашивает Бурш, начиная вытаскивать иглы из физиомордии пациента.
– Посол Кронштадта в Петропавловке. Или наместник. Или комиссар.
– А, слыхал. Тут вот еще что, коллега… – Бурш задумывается. Изображаю полнейшее внимание. – Произошел инцидент, пользу которого никак не понять, но к сведению принять стоит. Может быть, и пригодится.
– Весь внимание.
– Нами проводилась спасательная операция по доставке сюда нужного в работе специалиста – нейрохирурга. Все перипетии описывать не буду, говоря по сути дела, оказалось, что он один из своей семьи живой остался. Но не в своем уме, причем сильно.
– Извините, конечно, но это как раз обыденное сейчас явление, – бурчит сапер.
– Верно. Только тут был нюанс: он находился в своей квартире вместе с зомби – членами своей семьи. Причем эти зомби сильно отличались от тех, которые по улицам бродят, – они были неагрессивны. Совершенно. Нормальные типовые гаитянские – тупые и мертвые.
– Час от часу не легче. Узнали почему?
– Разумеется узнали. Дело в том, что он им сделал после смерти лоботомию. Вам знаком этот метод лечения буйных больных и американских комми? Весьма известная история американской деятельности. Сейчас, правда, о ней вспоминать неудобно…
– Ну слыхал, конечно. Нобелевку тому португальцу за это изобретение дали вроде бы. А комми тут при чем?
– Так широко амеры пользовали против всяких инакомыслящих. Своих Новодворских они именно так и лечили. Ведь выступать против американской демократии и государства может только сумасшедший. Тогда у них охота на ведьм мощно шла. Чаплину вон пришлось из страны уехать, коммунистический агент оказался. А с лоботомией все отлично получалось. Нарушил хирургически связь лобных долей с остальным мозгом, и вся правозащитная деятельность прекращается навсегда. Короче говоря, буйный становится тихим. Вот и с зомби то же получается.
– М-да. И что? Всех оперировать?
– Я не о том. Они просто становятся неагрессивными, но и только. Контакт с ними не получается. Существуют. Как коматозные овощи. Только в придачу еще и мертвые…
– Ну интересная информация, только не знаю, как ее использовать можно. Этот нейрохирург где сейчас? И семья его?
– Любопытной Варваре в Москве нос оторвали! – ухмыляется Бурш, складывая иголки в коробку.
– Ага. А в Питербурхе на место пришивали!
– В лаборатории некробиологии у Кабановой. Где ж еще. Только вы оба не шибко-то болтайте, ни к чему людям еще и такое знать. Проболтаетесь, а мне будут неприятности. И сотворю вам со гневом и с яростию месть языком.
– Учтем. Вроде наши идут?
Действительно, по лестнице с грохотом и лязгом спускаются алебардисты.
– Алкоголик Иванов! Вы приговариваетесь к расстрелу! Ваше последнее слово? – гремит сверху трубный глас Дункана.
– Ну ващщще… – откликается кто-то из его приятелей.
Раздается хохот.
Бурш морщится:
– Пошли в больницу. Тут теперь часовые останутся до прибытия команды дезинфекторов. А мне еще и похороны организовывать.
– Так без погибших же обошлось! – оторопевает сапер.
Бурш взглядом показывает на коридор, где вдоль стен валяются розовые обглоданные кости и кучи трупов – в грязных пижамах, остатках рваных медкостюмов и ошметьях от белых халатов.
Крокодил сникает, поняв, что ляпнул глупость.

В больнице оказывается, что латники будут писать рапорт с предложениями и выводами, а нам придется опять скататься на завод – на усиление, что ли…
Пока сижу в зале, где только что закончилось выступление танкиста-майора. После семинара задают ему всякие хитрые вопросы. Послушать интересно, благо от стрельбы сейчас много что зависит.
– Когда стреляю на стольнике одиночными, хуже выходит, чем тройками. Вот весь настроился, сфокусировался, цель вижу, но одиночными – половина может в молоко уйти.
– А когда, типа, на авось бах-бах-бах, то как минимум два из трех точно лягут, – поднимается худощавый скуластый парень в форменке.
– Не видя, трудно сказать. Может быть несколько причин. Если ветер не учитывать, то остаются внутренние. На одиночных более вероятно зацеливание, неправильная фокусировка, обман зрения. А на беглом организму некогда, он освобождается от лишнего, концентрируется на необходимом. Это при наличии навыков, разумеется. Кроме того, когда видишь, как пули идут, то корректируешь огонь по предыдущему результату. Беглым или очередями – это немного другое, нежели стрелять одиночными, делать паузы, а потом брать поправки. Человек умеет сдвигать точку прицеливания очень точно. Беглый огонь с контролем полета пуль как бы затягивает тебя в середину цели. А одиночными с паузой каждый выстрел «на колу мочало». Расскажи, из каких положений стреляешь, – интересуется майор. Мне кажется, что вроде бы ему легче стало. Или желаемое за действительное выдаю?
– Стоя и с колена. Если у меня и идет какая-то корректировка при стрельбе тройками, то глубоко подсознательно. Я пока сам не понимаю, как попадаю на такой дистанции, – стеснительно улыбается худощавый парень. Остальные присутствующие тоже начинают радостно лыбиться, словно зеркало.
Привстает пухлый паренек, совсем молодой.
– В одной книжке фэнтези с магией прочитал, как незнакомую с оружием девчонку учили стрелять. Типа, «установи мысленную связь с пулей, сфокусируйся на цели и представь, как пуля после выстрела попадает точно в десятку». Магия такая.
Худощавый, взглянув на сказавшего эти слова, подхватывает:
– Вот и у меня такая фигня непонятная. Убедил себя, что можно попадать, и стало получаться. Но даже для себя не могу объяснить как.
Майор умудренно улыбается:
– Ага, в этом весь психологический фокус состоит. Не так вера в то, что ты можешь, помогает, как представление, что это сделать невозможно, мешает. То есть не надо ни во что глубоко уверовать, нужно просто освободиться от стереотипа, что это выше сил человеческих. Лучше всего помогает в таких делах арифметика. И немножко геометрии. И совсем чуть-чуть баллистики.
Теперь небольшое отступление. Уметь стрелять по-винтовочному нужно. И стоя, и с колена, и лежа. Это очень полезные навыки. Еще надо уметь с упора. Кроме боевого аспекта существует чисто технический. Вот как ты определишь, насколько далеко можно поразить такую-то цель? По рассказам очевидцев? Или, допустим, я тебе объясню. А на фига принимать на веру, когда можно самому. Не верь никому про кучность того или иного пистолета, просто отстреляй по малюсенькой мишени из устойчивого положения. С упора, например. Чтоб цель была как точка на конце мушки. Потом посмотри. Допустим, на двадцать пять метров разбросало на десять сантиметров (хотя бывает и на три). Значит, на пятьдесят будет двадцать, а на сто – сорок. Это очевидно. Значит, пули будут внутри ростовой. Так и будешь рассказывать ученику, если придется. Потом вспомним про ветер, который на сто метров для пистолета кое-что значит. Средний боковой ветер утягивает макаровскую пулю сантиметров на двадцать или чуть больше. Парабеллумовскую – чуть меньше. Как задуло сбоку таким ветром, так целиться надо в наветренный край мишени. Чуешь, что ветер не силен, уменьшаешь поправку. Все это несложно. Когда знаешь, что надо так, просто делаешь, и оно получается. Может, не сразу отлично, но кое-как практически сразу. Эх, вот из «стечкина» стрелять на двести и более – это уже цирк. Там ветер далеко уже тащит, деривация уже есть, а на движение поправки больно здоровы. Но очередью накрыть можно, если навык есть. Да, вернемся к пуле. Самая главная твоя с ней связь, что ты ее видишь. Как она летит, куда шлепает, что с мишенью происходит. Это все на подкорку записывается, а потом работает как программа…

Меня трогают за плечо. Пора ехать. Или плыть? Или идти? Черт его поймет эту островную специфику…

– Так что придется думать: дальше как быть? – закончила Мелания.
– А я уже говорила, надо составить план… – завела свою шарманку Вера.
– Сначала надо накормить этих… служащих корпорации. Для них кто готовил?
– Повариху ты видела, она внизу полы моет. Только готовит она… Как в столовке…
Ирка поняла по выражению лица Мелании, что это самая худшая оценка поварского умения.
– А что у нас получается с едой? Плохо? – осведомилась Вера.
– С едой получается хорошо. Без еды – плохо, – в тон ответила Ирка.
– Что может с едой получаться, когда два десятка нахлебников, – мрачно пробурчала Мелания.
– Не два десятка, двадцать один едок получается, – уточнила зануда Вера.
– А, да ладно, невелика разница, – поморщилась Ирка и в придачу поморщилась еще и мысленно. Два десятка голодных ртов – это много. Очень много. Фиговое наследство получается от человечества. Да еще сукин сын в лесу. И не один, кстати, та патлатая шлюха, которая разбила УАЗ, тоже где-то болтается.
– Тут все дело в том, что вы собираетесь дальше делать, – осторожно молвила Мелания и внимательно посмотрела на Ирку.
Вера тоже уставилась на напарницу.
– Это вы к чему?
– К тому, что заехали вы сюда с мужем случайно, на короткое время. То есть жить здесь не собирались. Детальки себе наточили – и все, дух простыл. А теперь что делать будете?
Ирка посмотрела на старуху. Что-то темнит бабка. И так она куда как непростая, а еще и темнит.
– Пока Витя не выздоровеет, мы тут будем жить. А понравится, останемся и дальше. Но кормить два десятка ртов у нас нечем. Придется свиней резать.
– А запасы вы разве не делали? – невинно спросила бабка.
Ирка смекнула, что вопрос с подначкой. Раз Мелании про них Арина покойная рассказывала, значит, про завоз груза в лес тоже толковала. Витька таился, как мог, но пару раз они все же засветились. И хорошо, если только пару раз.
– Делали запасы. Только тут ведь дело в том, что у нас все долгоиграющее и рассчитано на двоих. Консервы слопать вдвадцатером – штука нехитрая. Только дальше как быть? Останется друг друга жрать.
– И семян нет никаких? – все так же незаинтересованно спросила бабка.
– Как же без семян. Есть семена. Только огород вести – дело непростое, сами знаете.
– Знаю, – спокойно кивнула старуха.
– Ну вот… И корячиться для того, чтоб прокормить не пойми кого, совсем интереса мало. Сожрем совместно наши запасы, и что дальше? – Ирка говорила, подбирая слова, словно по льду шла, но твердо решила гнуть свою линию и свои интересы отстаивать без экивоков.
– А давайте в баньку, а? – не в тему возникла Вера.
– Так мы же ничего не решили?
– Сегодня уже все равно похлебку для сотрудников сварили, так? – Вера глянула на старуху.
Та кивнула.
– Значит, можем наконец помыться. А после бани и решать уже легче будет. Я считаю, – закончила речь Вера и мило улыбнулась.
Тайм-аут вполне устраивал Ирку.

Что-то сегодня нам не везет с транспортом. То ли штабные что напутали, то ли так сложилось, но, явившись на пирс, мы долго не могли узнать, что, собственно, отчалит в Стрельну. Пока Ильяс бегал уточнял (ну, бегал – сильно сказано, очень уж он себя уважает, чтоб бегать, ходит так, несколько быстрее, чем обычно), мы расселись на каких-то ящиках и садовых скамейках, поставленных тут явно совсем недавно.
Очень кстати вылезло солнышко, даже вроде как и пригревает.
Вместе с нами набралось три десятка человек да гора грузов.
Ильяс намекнул, что опять мы участвуем в какой-то хитромудрой операции коммерческого толка. На что он нас подписал – неясно, но хитрая рожа его прямо светилось гордостью. Ладно, поживем – увидим. Мне по-любому охота с братцем повидаться. Может, что и сообразим: как добраться до родителей и как доставить их сюда. Иллюзий у меня нет, я прекрасно понимаю, что лафы нам осталось ненадолго, еще апрель месяц – и все. Май, зелень, тепло, дождики, и, судя по тому, что установила Валентина Кабанова, зомби оживятся и станут гораздо опаснее. Тем более летом. Надо думать, что можно сделать. Пока успел убедиться – на автомобиле не проскочить. Есть задумка по воде. Но для этого надо заручиться поддержкой и помощью, потому придется стараться и дальше. Лишь бы не пошло все прахом. Прикажут сидеть в Петропавловке или больнице – и всех дел. Послать начальство подальше, конечно, можно и удрать, но очень бы не хотелось рубить все связи и наработки.
Я уже говорил Николаичу про эту свою проблему, но вроде бы он не преуспел в ее решении. Правда, речь шла о том, что две недели мы всяко колотимся на спасательных операциях, но ведь уже время-то и подходит…
Сидящие рядом парни-санинструктора слушают Павла Александровича, который ловко отвертелся от писанины отчета и вместе с парой мужиков штатского вида из группы обеспечения улизнул для поездки на завод. Тут оказалось, что мальчишки сцепились языками на тему военной истории, что меня сильно удивляет. Впрочем, более приличный для мужской компании разговор о бабах не заладился – пуганые санинструктора с того момента, как оказалось, что их хвастливые побрехушки подслушала отдыхавшая за тонкой стенкой смена медсестричек.
Теперь, после такого позора, когда старшая медсестра прилюдно выдала им листок с расчетами, по которым у хвастунов оказалось не менее стакана спермы в каждом яичке, мальчики попугиваются попасть опять же в такое положение. Мне даже кажется, что они на завод решили отправиться с куда большей охотой, чем могло бы показаться. Незадолго до отправки группы произошла очередная стычка Фетюка с майором-танкистом, чуть до потасовки не дошло. Теперь санинструктора втянули в спор тишайшего Павла Александровича, пребывавшего в некоторой грусти – очень близко к сердцу принял поломку в ходе зачистки госпиталя нескольких экспонатов.
Я прослушал, с чего там началось, но спор притих, потому голос музейного работника слышен отчетливо. Да тут и шумов мало – чайки орут да водичка плещется…

– Запала в память история про зачуханного, измотанного до предела пожилого пехотинца-пулеметчика, который добрался до сельца, откуда наши уже утекали… Отступление, немцы на пятках сидят, пора уходить. А тут в сельцо дочапал запыленный мужичок с пулеметом. И сам еле можахом, с трудом ноги волочит и пулемет с помятым кожухом и гнутым щитком, и всех личных вещей у солдата – короб с пулеметной лентой, даже сидора за плечами нет. Все суетятся, поспешают, уходят, а он как сел, так и сидит совершенно безразлично. Видно – не жилец. Кто повоевал, это уже сразу видел. Словно как на лице обреченного это проявлялось. От немцев удалось оторваться. И почему-то не преследовали. Ночью разведка пробралась посмотреть, что да как, почему немцы отстали. Громко сказано – разведка, пара мальчишек-сорвиголов. Выходило по наблюдению, что у немцев в этом сельце что-то сильно не срослось. Оказалось, тот солдат лег в бурьян у обочины и сколько было патронов – с пол-ленты – влепил в шедшую строем немецкую пехотную роту. Боевое охранение и авангард его проглядели, кто ж мог подумать, что это не хлам, обильно валяющийся на обочине дорог, где войска отступали. Пулеметчик же не окопался, ничем себя не проявил. А он пропустил боевое охранение, дождался, когда тело роты мерным походным маршем вошло на площадь этого сельца и с кинжальной дистанции по густой колонне… И промахнуться тут было невозможно, и немцы, хоть и были опытными вояками, а не ожидали такого. Да и втягивается человек в марш, работает ногами как автомат, потеряли они несколько смертельных для себя секунд. Жизни у пулеметчика оставалось совсем чуть-чуть, хватило только на одну длинную очередь, потом опомнившиеся уцелевшие немцы закидали его гранатами, а так как он еще шевелился, долго били штыками, не замечая в остервенении от пережитого страха, что перемазались в его крови сами и оружие перепачкали.
– А я читал, что немцы к героям относились с уважением и хоронили их с почетом, – замечает худенький очкастый санинструктор.
Павел Александрович поворачивается к нему:
– Приказ «Касательно погребения павших или погибших военнослужащих вооруженных сил противника» Верховное командование вермахта Az. 29 k AWA/W Allg (II) прямо запрещал германским военнослужащим оказывать какие бы то ни было почести погибшим военнослужащим из РККА. Категорически и без возможности иного толкования. Для остальных врагов рейха допускались почести, для красноармейцев – нет. Так что известные случаи похорон с почестями погибших наших воинов – прямое нарушение приказа ОКВ и личная инициатива конкретных командиров вермахта. Чистая самодеятельность. И надо отметить, запреты на похороны вообще куда чаще встречались.
– То есть немцы наших запрещали хоронить, что ли? – недоверчиво спрашивает очкарик, поправляя очки.
– Да. Недалеко ходить: морпехов из Петергофского десанта немцы запретили местным жителям хоронить под страхом расстрела, то же самое было и в Евпатории. И расстреливали гражданских за попытки похорон. И это не единичные случаи, а вполне себе норма…
– Точно, я тоже слыхал, – подтверждает полненький рыжеватый приятель очкарика.
– Фигня! Фетюк говорил, что у немецких офицеров было серьезное понятие о чести офицера, они всегда отдавали почести храброму противнику, просто наши не очень-то рвались воевать за Сталина, потому геройства мало было, – возражает паренек с нашивками сержанта на погонах.
– То есть немецкие офицеры вообще врать не умели? – не удерживаюсь я.
Сержант холодно глядит на меня и с высокомерием отвечает:
– Конечно. Они были людьми чести, не большевики сраные.
– Гм… А доводилось вам, молодой человек, видеть немецкие листовки для красноармейцев? Ну эти, ШВЗ – «штык в землю»? – спрашивает Павел Александрович.
Сержант быстро смекает – видно, он не так прост, понял, что ему роют яму: сейчас ответит – да, видел, тут же ему и вставят, что немцы обещали райскую жизнь для военнопленных красноармейцев, а сами их угробили в первую же зиму.
– Так листовки Геббельса, а он не офицер.
– Тут вы ошибаетесь. Листовки для красноармейцев сделаны отделом военной пропаганды при оберкоммандовермахт, работали они не под руководством Геббельса, только согласовывали общее направление. И командовал этим отделом полковник вермахта. И было в отделе аж пятнадцать тысяч человек. Да еще и не простых, а специально обученных, потому как показать работу танкового экипажа или экипажа самолета могли только разбирающиеся в вопросе люди. Так что пресловутые ШВЗ – творчество немецких офицеров. И ликвидация наших военнопленных – их же рук дело. И получается наглая ложь – и именно от немецких офицеров.
Сержант фыркает, демонстративно отходит и начинает, повернувшись к нам спиной, выхватывать из кобуры свой ТТ, взводить пальцем курок и прятать пистолет обратно в кобуру. Довольно ловко это у него получается.
– Наконец у меня сформулировались несколько наблюдений, – продолжает спокойным голосом Павел Александрович, – например, на тему того, как немецкие авторы дают неполноценную, но в то же время и не совсем вроде лживую информацию. Которая тем не менее при дальнейшем употреблении становится лживой.
– А, снисходя к нашему уровню интеллекта? – поддерживаю я вопросом.
– Немецкие авторы умело выдают только часть информации. Если бы они описывали бой боксеров, то описание немецкого боксера было бы таким: имелась левая нога, правая рука, на ней большой палец, указательный палец и мизинец, также был левый глаз. При этом прямой лжи вроде бы нет – у боксера все это в наличии имеется, но, однако, не упоминается все остальное. Потому тот, кто начинает пользоваться немецкими данными, попадает в странное положение – рисует титанический бой, в котором противник однорукий, одноногий и одноглазый инвалид. Бить такого неспортивно и гордиться победой просто стыдно. Но в то же время дрался-то вполне себе цельный боксер. Однако в немецких описаниях этого отнюдь не видно. И как считать, была ли у немецкого боксера вторая нога и вторая рука или нет? Был ли второй глаз? Имелись ли комплектом пальцы? Не упоминается немецкими авторами – и баста. При этом в эту же ловушку попадают и нормальные историки.
– Ну да, ну да, известные баталии в Интернете на тему пропавших французских танков и прочих трофеев, утверждения Манштейна, что в Крыму он побеждал, не имея танков и прочего, вплоть до венца споров – о величине немецких потерь…
– Небось принимали участие в этих флудобаталиях? – спрашивает очкарик.
– Был грех. Мне Фетюк сильно напомнил многих оппонентов из этих форумов. Лично для меня непонятно следующее. Прошла мировая война. Основные участники – до тысяча девятьсот сорок четвертого года – как ни вертеть – рейх и СССР, их основные потери и результаты. Вмешательство союзников помогло победе, но несравнимо меньше, чем участие СССР, что сами же союзники и враги и признают. Рейх разгромлен, безоговорочная капитуляция. То есть результат ведения войны рейхом отрицательный, полный погром и проигрыш. Ранее победа объяснялась неслыханными потерями СССР. Типа, трупами завалили. И тут рассказы о бешеных советских приписках и полной никудышности по сравнению с немцами, англами и так далее летчиков, моряков были в тему. Но чем дальше, тем страньше – немецкие потери и немецкие данные об участниках оказываются если и не фальсифицированными впрямую, то, во всяком случае, непригодными к анализу. Немцы врут в каждом удобном случае, и оказывается, что постулат о десяти красноармейцах на одного зольдата – враки. И танков выпущено не в десятки раз больше, и с авиацией те же песни, и по людям… Немецкая тотальная мобилизация с призывом всех, от старых пердунов до молокососов, заставляет задуматься. Отсюда и недоверие к старым пояснялкам: если наши не завалили трупами, но были во всем худшими и только отличились в приписках – как рейх слился? Мне непонятно по-прежнему одно – как мы выиграли войну, если наши военнослужащие были во всем хуже противника? Но при этом и трупами не завалили? Получается логическая несуразица.
– Да. Я когда подобные рассказы вижу, всегда скалюсь. Хотелось спросить у дойч-офицеров, как мог СССР, уступавший гитлеровскому блоку по численности в два – четыре (в тысяча девятьсот сорок первом году) раза, закидать немцев трупами? Еще вопрос, кто кого закидывал… – весело замечает полненький приятель очкарика.
– Скалься дальше. А можешь выехать с любым поисковым отрядом в лес и прикинуть количество койкомест на немецких лежаках относительно русских костей по тем же местам. Только незахороненных… Идиот! – режет, полуобернувшись, сержант, не прекращающий упражнений с ТТ.
Черт меня дергает влезть. Но с другой стороны – сейчас надо этому балбесу прищемить хвост. Вот чувствую всеми органами чувств – нужно. Самое время.
– Идиот! Это тот молокосос, который покопал, скажем, в Мясном Бору или Мостках и сделал глобальный вывод, – говорю я в спину сержанту.
– Да ну? – откликается тут же сержант.
– Чтоб не быть идиотом, надо покопать также и там, где валяли уже немцам. Я такие места видал, где немцы слоем. Так что не с любым поисковым и не в любое место. Да и с немецкими лежаками не все так просто, дружище. Большая часть немецких лежаков в таких местах, что не копанешь.
– Мели Емеля, твоя неделя, – упирается сержант.
– Ну давай разбираться. Назови, например, любой пригород Петербурга. – Сейчас голубчик я тебе хвост прищемлю.
– А зачем это? – осторожничает сержант.
– Да ладно, не боись, назови. Для примера.
– Ну Пушкин.
– Хорошо, берем город Пушкин. Знаешь, где там немецкие лежаки? Нет? Перечисляю. Сквер с памятником Пушкина на скамеечке, площадь перед Екатерининским дворцом, площадь перед Александровским дворцом – где стоит ваза, аккурат могила какого-то эсэсмана… Так что не надо рассказывать байки. Немцы свои кладбища делали в самых красивых местах, чтобы потом белокурые детишки приходили возлагать цветы в эти пантеоны. Вот и считай, сколько там койко-мест. Хотя замечу, что видел я и немецкие захоронения, где лежали все кучей. Это когда им уже не до красивости было.
Сержант фыркает.
– Еще по поводу Фетюка могу заметить, что его знания напоминают старую китайскую сказку про сто тысяч стрел. Напали на Поднебесную враги, а у китайцев стрел – пшик. Хорошо река врагу путь преграждает, но соберутся переправляться – хрен остановишь. Император объявил, что наградит того, кто справится с боеприпасным голодом. Нашелся старикан, попросил кучу досок, кучу музыкантов, кучу гребцов, кучу рисовой соломы и сто лодок. И неделю. Ну и жратвы и выпивки от пуза. Император все дал. В первый день старик с людьми обшили лодки досками и снопами соломы. Три дня пьянствовали. А потом упал густой туман. И вся эта банда под барабаны и вой труб отправилась к берегу, занятому врагом. Враг представил, что китайцы хотят высадиться и напасть, и засыпал плохо видные в тумане лодки тучей стрел. Когда стрелы стали падать редко, лодки вернулись назад. И когда все стрелы вытянули из соломы и посчитали – стрел оказалось больше ста тысяч… Император наградил старика. Но один из генералов заметил императору, что не за что награждать – вот он, генерал, тоже знает, что тут в это время года часты туманы. «Толку мне от твоего знания пустомеля!» – сказал император, и генерал получил сто палок по пяткам… Вот и Фетюк: вроде знает много, а толку от его знаний – нуль.
Сержант прекращает свои упражнения и, не отвечая, начинает требовать от очкарика, чтобы тот переложил груз по-другому. Очкарик, кряхтя, начинает возиться, привычно приговаривая:
– Пачиму ты всыгда грузын прыдыраэшса? Потому что ми такие прастыи луды?! И за это вам мы такая логкая добича!
Сержант важно поднимает палец вверх и цитирует – так же привычно и из того же фильма:
– Кокаинум!
Они начинают смеяться. Мальчишки, одно слово.
Павел Александрович задумчиво смотрит на молокососов.
– Ловко нам вдули и отлично промыли мозги за последние годы. Перед всей этой катавасией попались данные опросов: кто впервые создал атомную электростанцию, атомный ледокол, искусственный спутник Земли, самую мощную ракету-носитель, корабли на подводных крыльях и воздушной подушке, вывел человека в космос, одержал решающую победу во Второй мировой войне?.. Так больше половины опрошенной российской молодежи называла Соединенные Штаты. А треть молодых японцев была уверена, что это русские бомбили Хиросиму и Нагасаки. А американцы, наоборот, спасали… Вот и подишь ты…
– Э, похоже, Япония теперь долго будет понятием сугубо отвлеченным, – лениво бурчит разомлевший на солнышке Серега.
А я почему-то вспоминаю, что история с пулеметчиком вроде бы у Глеба Боброва была описана. И странно, что так часто стали при мне говорить о той, вроде как уже давно прошедшей войне. Хотя чего странного-то? Всякая война для тех, кто не греет на ней руки, зарабатывая миллиарды, – большая Беда. И потому опыт одной Беды как раз востребован простыми людьми в похожей ситуации. Если тебе надо сделать котлеты, стоит вспомнить, как эти самые котлеты готовила, например, бабушка. Ну а соответственно, если накатила военная Беда, тут стоит вспомнить, как с такой Бедой справлялся дедушка…
– Забавно, – раздумчиво говорит тем временем Володька.
– Что тут забавного? – не менее философски откликается сидящий рядом Серега.
– Мой хороший знакомый незадолго до всего этого безобразия укатил в кругосветное путешествие. На своей яхте. В одиночку.
– И не думал, что у тебя такие знакомые есть, – удивляется пулеметчик.
– Да не, нормальный мужик. И яхта у него – не плавучий дворец с пошлой роскошью и турбодизелями, а нормальное мореходное судно, парусное. Именно для мореплавания, не для понтов. Наследство получил от своего сослуживца бывшего, тот помер, а наследников – только мой знакомый. Вот он и покатил в Испанию, там эта яхта стояла. Всю жизнь мечтал в одиночку кругосветку пройти. Думаю, интересно у него получится, когда вернется. Отплыл из одного мира, а приплыл в совсем другой.
– Похоже ты тут неправ. Рация-то у него есть на яхте, иначе в море выйти не дадут. По рации и узнает, что да как. Или за харчами в порт зайдет.
– То-то и оно, что у него желание такое – без рации обойтись. Дескать, ничего нового все равно не скажут. Только настроение попортят. Так что и впрямь, может войти в порт, ничего не зная. Там и проинформируют. Первый же попавшийся зомбак.
– Да, первый – самый опасный, – кивает головой рассеянно слушавший этот диалог Андрей.
– С чего бы? – удивляется Рукокрыл.
– А кто опаснее?
– Да любой шустер или морф, – еще больше удивляется Рукокрыл.
– Ошибаисси, – поддразнивает курсантера Володька. Но надо признать, невесело поддразнивает.
– Я что-то упустил? С чего это самый страшный – первый? – влезаю в разговор.
– Ну-ка, вспомни, ты первого неупокоенного зомбака как встретил?
– Э-э-э… Пришел в поликлинику. Там мне показали обратившихся коллег. Вот как раз Сашин отец и показал.
– То есть замотанные, обездвиженные зомбаки? И разъяснили тебе про них все, разжевали, что за фигня творится? – уточняет Серега.
– Ну да, – подтверждаю я.
– Вот видишь. Всю информацию получил, а потом чуть не влетел в лапки к старичку-инфарктнику в кустах? Так ведь? – прищучивает меня пулеметчик.
– Ну да, – вынужден согласиться я.
– Ладно тебе, тоже ведь сам чуть не влетел именно к этому старичку в лапки, хоть тебя и предупредили, – хмыкает Андрей.
Серега смущается и густо краснеет, что меня всегда удивляет. Эдакий детина, а еще смущаться умеет.
– Похоже, ты меня не понял. Я ж не стыдить лекаря взялся. А просто чтоб понятно было. С первым встреча самая опасная, потому как ты вроде и знаешь все, а все равно не веришь. А если и не знаешь, то тут уж точно шансов нуль круглый. И рыпнуться не успеешь, а уже тебя кусили. И финиш.
– Да сказал бы тогда проще – нет опыта и информации, потому, как себя вести в новой ситуации, неясно. Потому или действия ошибочные, либо просто тупо торможение. Так это ко всему первому относится – что ребенок утюг щупает включенный, что девушка первая в постели, что первая операция…
– Угу, я так и думал, что лучше к практикантам не попадать, ибо не ведают, что творят, – язвит Володька. Ему в прошлом месяце как раз аппендицит удаляли, запомнилась ему эта операция. Ясно видно. Говорит, студенты какие-то кишки ему тянули и пилили, причем, как Володька уверен, не те кишки, и не туда, и не так.
– Ну лучше вообще к докторам не попадать, если уж на то пошло. Но насчет первого раза – понял и согласен.
– А то ж, ты ж меньше всего боишься, что это оживший мертвец со смертельным укусом. Наркоман, алкаш, просто гопник или отморозок – это понятно и ясно, но вот что зомби, это-то никак в голову не придет, верно?
– Ну как сказать… Случаев полно. Набил кто придурку напавшему морду, а у придурка СПИД или гепатит, и отлично с разбитой хари зараженная кровь попадает победителю. Меня, кстати, всегда во всех фильмах удивляло, что это бравые американцы и французы не боятся колошматить зомбаков голыми кулаками, и вообще у них к перчаткам, видно, отвращение врожденное.
– Это да, у них либо вообще без всякой защиты, либо супернавороченные противочумные костюмы…
– Которые рвутся в самый неподходящий момент. Мне другое интересно, – продолжает негромко Андрей, – почему тема была такая популярная. Почему зомби? Может быть, люди чуяли что?
– Брось. Про вампиров фильмов больше было.
– Ну так еще и не конец…
– Полагаешь, еще и вампиры появятся? Для полного пумплекту?
– Не знаю.
– Ага, а заодно и домовые, и гуменники, и водяные, и русалки, и леший…
– Эко понасыпалось…
– И кикиморы, банные обдерихи, упыри и еще три десятка наименований…
– И все-таки почему именно зомби?
– По мне, так та же причина, что и у Вовкиного кореша. Все люди когда-нибудь да задавали себе вопрос: а вот что бы я делал, будь я Робинзоном Крузо? – уверенно заявляет Рукокрыл.
– Угу… Робинзомби Круза… И где там робинзонада?
– А как где: ты один, все вокруг враждебное. Надо выживать и все такое…
Тут Рукокрыл смешался и начал щелкать предохранителем АК, за что заслужил суровый взгляд обоих снайперов.
– А я и не понял, что это мой первый виденный зомби, – неожиданно говорит молчавший до того Саша.
– Что так?
– Дык… В соседнем доме какой-то скандал начался. Я как раз домой шел. Этаже на восьмом баба, ну то есть женщина с ребенком с одной лоджии на другую перебиралась, а мужик ее пытался обратно втянуть. Ну там много алконавтов живет – то пожар учудят, то еще что веселое, публика и не удивляется, привычна. В том году, например, девка-школьница с крыши прыгнула, машину у подъезда попортила своей тушкой, ну а тут вот такое представление. Народ столпился, ахают. Баба младенца все же на другую лоджию перекинула, а сама сорвалась и с мужиком вместе – она такая полная была, а он мелкий, тощий…
– Что, деваха прямо в машину свалилась? – спрашивает тут же Володька.
– А ты что делал? Тоже ртом ворон ловил? – осведомляется практически одновременно Рукокрыл.
– А что я? Я позвонил, как положено, по сто двенадцать, сказал, что, где, когда, и домой пошел. А девку на машину откинуло – она за лоджию на шестом этаже зацепилась. Ее и рикошетнуло. Я там особо и не видел, да и смотреть-то не на что было. Разбилась девка сильно, там ноги из-под полиэтилена торчали. Так все переломаны были. Кости наружу, ножки стали коротенькими и изогнуты в разные стороны под прямым углом. Там и мозга кусок валялся, так что представляю, как она себе башку расквасила… И если тебя это интересует, Вова, то машина была джип яповский, она ему капот и перед кабины расшибла, ветровое стекло таким кулем в кабину провисло. Небось хотел спросить?
– Конечно, хотел, – ухмыляется Серега, глядя на чуток сконфуженного приятеля.
– А знаете, курок-то не так уж и неправ. Мне кажется, что есть такой момент – все накрылось медным тазом, а ты с друзьями один посреди всего этого остался. Почти робинзонада, – замечаю я.
– Брось. Вся прелесть зомбиады была в том, что ТЕПЕРЬ ВСЕ МОЖНО И ЗА ЭТО НИЧЕГО НЕ БУДЕТ. Вот о чем речь. Можно вынести весь магазин, притащить к себе плазменную панель и наслаждаться кином. Можно соседу ломом по харе. Видал я тут кинцо про трех бравых ребят в зомбогороде. Так там каждый поход в магазин – праздник души. Берут в магазине что хотят, а по дороге для моциона морды бьют попавшимся по дороге зомби. День гопника просто. В этом и прелесть.
– Ну ты, Андрей, и скажешь… Мне-то казалось, что скорее дело в том, что ядерный, например, писец вполне мог быть реальным и ужас от него не щекочущий. А тяжелый и мрачный. А тут от зомби! И поужасался, но вроде как понарошку.
– Ты вокруг посмотри, какое тут понарошку. По сравнению с атомным пипцом куда как страшнее вышло.
– Ну не ровен час еще сможем сравнить…
– Типун тебе на язык.
Разговор глохнет…

Тем временем наконец возвращается Ильяс. Вместе с ним еще два десятка человек. Одному из них, уже пожилому, лет пятьдесят на вид, старательно дает напутствие довольно экстравагантная бабка. Нет, не бабка, не подходит этой старой женщине такое определение. Скорее незабвенное «богатая, но самолюбивая старуха». Она одета очень парадно и модно, только вот мода эта прошла годах в пятидесятых XX столетия. Старуха словно из старого кино, только цветная копия.
– Чего это она так вырядилась? – тихо спрашивает Саша.
– Ну в дни ее молодости это была богатая парадная одежда. Вот она ее и надевает по торжественным дням. Это характерно для женщин.
Сашу почему-то передергивает.
– Что такое? – удивляюсь я.
– Если это так… С женщинами и модой-то… Представил современных девчонок. В торчащих стрингах и с голыми пузами… Когда они старухами станут…
Замечаю, что внимательно слушавшего наш разговор Серегу тоже передергивает.
И меня тоже…
Чтобы отвлечься от жуткой представленной картинки старушечьих дряблых животов, вислых старческих задниц с татуировками и в стрингах, спрашиваю задумавшегося Павла Александровича о том, что явно отвлечет и его, и нас, – о том, что драчка сегодня получилась хоть и удачной, но уж больно средневеково грубой. Вот то ли дело мушкетеры чуть позже!
Павел Александрович сильно удивляется и даже как-то привстает:
– Бог с вами, мушкетеры и алебардщики с пикинерами отлично соседствовали по времени. Да когда д’Артаньян попался на дуэли, как раз алебардщики его и задерживали. И мушкетеры дрались не как в кино – им полагалось после выстрела из мушкета пускать в ход все вооружение и снаряжение, вплоть до каски. Я вам потом покажу инструктирующую на этот счет книжку – того времени, между прочим. Там все расписано. И то, что мушкетер не должен гнушаться забрать со своего противника трофеи – оружие, ценности, снаряжение и вплоть до сапог! Это все киношники навертели, а так мушкетеры были совершенно нормальными солдатами. Так что зря вы так. Рукопашная не меняется. Вы в курсе, почему Крокодила – вашего приятеля-сапера – так величают? Ну вот, не знаете. А я знаю: в рукопашной схватке он зубами загрыз чеченского боевика. Вот так.
– Офигеть! – только и могу сказать я в ответ.

Оставив Веру за старшую, а на самом деле просто побоявшись оставить вырубившегося мужа одного – мало ли кто припрется, а тут вот весь арсенал с беспамятным стрелком вместе, Ирка отправилась с Меланией Пахомовной подготовить баню.
– Мне бы такую баньку, чтоб можно было не только через дверь выйти, – намекнула Ирина бабке.
– Побаиваешься, что дверь колом кто припрет? – внимательно посмотрела Мелания.
– Ага, – кивнула на ходу Ирка.
– Я могу присмотреть, пока помоетесь.
– Спасибо. Только вас еще учить надо с ружьем-то обращаться.
– Вот уж не думала на старости-то лет этакому учиться…
– Я тоже не думала, что такое будет, – усмехнулась Ирина.
– То-то вы в лесу склады строили, – ответно хмыкнула и старуха.
Ирка промолчала. Она все это время относилась к работе Виктора как к мужскому нелепому хобби, считая, что лучше пусть он с нею в лесу валандается, чем бегает по бабам, пьет водку или еще как веселится в одиночку. А хобби бывали и куда более дурацкими – тот же футбол Ирка на дух не переносила.
Рабы, уже большей частью помытые, испуганно и с ожиданием уставились на Ирину.
– Эта вполне банька подходит, – открыла низенькую, но широкую дверь Мелания.
Ирка осмотрела старенькую, но вполне крепкую баню и согласилась. Невеликая банька была, с разнобродными тазиками, топившаяся по-белому, с крохотным предбанничком, где лежало на скамейке забытое кем-то сырое вафельное полотенце, да в углу висел древний обшарпанный веник, годный скорее для того, чтоб пол мести. Зато кованый засов на двери был словно крепостной, да и случись что нехорошее, выскочить можно было и через дверцу на фронтоне. Про то, что и дверцу можно взять на мушку, Ирина решила не думать.
Велела натаскать воды в котел, нагреть. Строго посмотрела на рабов. Те зашевелились. Складывалась странноватая ситуация. Когда Ирка не представляла, как себя с ними вести, и «сотрудники корпорации» тоже были в недоумении – рабы они по-прежнему или уже свободные граждане с правом всякого разного. Пока, правда, подчинялись безоговорочно.

Пока рабы заново грели воду и мыли после себя баню, Ирина вернулась к мужу, отослав Веру, собравшую узел с чистым бельем и какими-то шампунями, проследить за подготовкой банного дня.
Витя уже проснулся. Пожаловался, что повязка давит, попросил попить. Да, место раны отекло, нога опухла, но в целом Ирке показалось, что муж куда лучше выглядит, чем вчера. Оживел как-то. По его просьбе Ирина, пыхтя паровозиком, в несколько ходок по лесенке, приволокла в комнату к Виктору весь арсенал, который собрала и нашла, – поставила ружья рядком у кровати, ящик с патронами (так и не разобранными после Веркиной сортировки) установила на табуретку, добавив шесть незнакомых сверкающих патрончиков из кармана. Заменив перевязку и дав мужу в руки чистить тот самый роскошный карабин, чтоб не заскучал, Ирка заперла двери внизу и, грустно глянув на побитые, сиротливо стоящие на улице джипы, отправилась в баню.
Вера печально стояла у двери бани и, увидев напарницу, пожаловалась:
– Прикинь, тут даже душа нет!
– Я в курсе, – ответила Ирка. И ухмыльнулась в душе.
Сразу мыться не получилось – в топке еще плясали огоньки красивые, чистого синего цвета. Ира вздохнула, обошла баньку, глянула, что находится вокруг.
– Эй! Если что заметите неладное, кричите, – окрикнула она топтавшихся неподалеку рабов.
– Что не идем-то? – нетерпеливо сунулась Вера.
– Угли еще не готовы. Угарный газ прет. Так что вьюшку не закрыть, иначе угорим.
Вера посмотрела искоса:
– А эту, как ее… зачем закрывать?
– Не закроем – тепло выдует в момент, не баня будет. Ладно, пойдем пока, разденемся, то да се.
В предбаннике было жарко наверху и холодом несло по полу. Почему-то слегка пахло хлебом и палой листвой.
Раздевались не торопясь. Ирка не удержалась и весьма пристально оценила (незаметно бросая быстрые взгляды, когда Вера не могла этого засечь), как напарница сложена. И не очень порадовалась наблюдениям. Личико у Веры было простоватым с носом кнопочкой, а вот сложена она была куда как хорошо. Свою стать Ирка знала прекрасно и не обольщалась. Была она ширококостной, крепкой, с тяжелыми крупными грудями и плосковатым задом. Насчет своей талии Ира считала, что «она в принципе есть». У Веры талия была настолько явно выражена, что и говорить не приходилось о принципах. Бедра худоваты и груди невелики, но – тут Ирка вздохнула с грустью – красиво смотрелись. Она всегда завидовала тем девчонкам, у кого грудки были острыми, с задорно торчащими вверх сосками. И соски, как на грех, были красивыми – светло-коричневые цилиндрики с ровными кругленькими ареолами.
«Хоть бы задница у нее была волосатой!» – не очень по-товарищески пожелала мысленно своей напарнице Ирина, вспомнив, как ругался прошлым жарким летом Витька, когда они ехали в тесной маршрутке, и он чуть не ткнулся носом в волосатый крестец стоявшей перед его сиденьем девахи. Та и впрямь здорово придумала носить подспущенные джинсы со стрингами, имея при том банально волосатую попу. Витька потом долго возмущался этим фактом. Не нравились ему волосатые женские задницы. Именно по этой причине шерсть снизу спины у женщин вполне Ирку устраивала.
Но, к сожалению, и попка у Веры оказалась аккуратной, приятно круглой. И вся Вера была складной, изящной и – чертово слово пришло в голову – грациозной. Такие мужикам нравятся – это Ирка знала. А мужиков тут раз и обчелся. И это ее собственный мужик, между прочим.
Ирка покраснела от злости, а потом покраснела еще гуще, когда Вера осведомилась: а что это ее так рассматривают, словно она тут стриптиз исполняет?
Братец еще больше осунулся, вид имеет красноглазый и осовелый, да еще от служителя Асклепия прет неукротимо пивом. То, что братец смолит какую-то очень подозрительного вида сигаретку, дополняет картинку.
– Смесь собачьей шерсти со спитым чаем, обрезками ногтей и старым сеном? – нюхнув вонючий клуб дыма, спрашиваю я своего ближайшего родственника.
– По вкусу – да. Но чем богаты. Написано вроде, что «Camel», но такое и на Малой Арнаутской улице постеснялись бы делать. Надеюсь, что те, кто эти сихареты сделал, умерли в страшных корчах.
– Ага. А трубку и табак потерял как всегда? Упырь профукал артефакт?
– Да в общем… Кстати – здравствуй!
– Кстати – да. Выглядишь фигово.
А что тут еще скажешь – замурзанный у братца вид. Бомжеватый. Словно он как Пирогов и оперирует, и вскрытия делает в одном и том же наряде. Впрочем, особо чистюлей он никогда и не был.
– Дык тут уже сколько раз вспоминал с теплым чувством свое мирное житье в морге… И Миха рядом, и спать можно сколько влезет, и даже Прозектор за окошком уже как-то по-иному видится.
– Пивом от тебя бьет сногсшибательно…
– Оно сытное. Я его ем. И пью. А главное, полгода срок годности. Через полгода пива не будет. Ваще! Представляешь?
– Хочешь успеть выпить море?
– Все не выйдет, но сколько смогу. Тут вот дело какое, я договорился с летунами с Бычьего Луга, что они тебя смогут взять с собой, – у них вылет будет в направлении Новгорода. Завтра или послезавтра. Смекаешь?
Еще бы не смекать – два лаптя по карте, и та самая деревушка, где наши папа с мамой застряли. Здорово!
– Тебе как это удалось?
– Опыт не пропьешь, как грустно сказал художник Артемидьев, оглядывая свою пустую мастерскую. Оказалось, что в потоке я помог родственникам какой-то фигуры с аэродрома. То ли роды принял, то ли прободную диагностировал и упек в Кронштадт – не помню уже. Спросили, чем могут помочь мне. Ясно дело чем! Вот я тебя и сосватал.
Ну да стоило предположить – братец высоты боится. Панически, хотя и не трус ни разу. Я, правда, тоже боюсь. Но он знает, что отказаться у меня не получится. Я ж вроде как вольный казак, а он уже тут присох, корни пустил, да и не отпустят. Он же под кронштадтскими теперь. Слышал краем уха, что еще и как судмеда его тут пользуют всю дорогу. Что-то тут серьезно криминальное распутывают.
– А так в целом?
– А в целом, как говорил знакомый немец: «Запорожец, блин, кошмар!» Ладно, перекур у меня окончился. Пойду корячиться дальше, конца-края не видно. А тебе тоже есть работенка – надо пару раненых забрать, армеуты какие-то попросили дать медобеспечение.
– И ты меня посылаешь?
– Дел там на чуть-чуть. А они…
– Они тебе пиво поставляют. Угадал?
– И не только пиво. Все равно твои сейчас будут погрузкой-разгрузкой заниматься. Как слышал, склад охотничьих ружей и боеприпасов кулачить станут. Так что выбор у тебя небогатый: либо мне помогать на конвейере, либо таскать мешки-ящики, либо прокатиться. На твоем месте я б прокатился. – И с этими словами братец сплевывает и брезгливо отшвыривает окурок.
За братцем уже пришли – из палатки выглядывает смутно знакомый парень, держащий врастопыр белый халат. Относительно белый, надо заметить.
– Эй! А почему армейские сами не могут раненых забрать?
– Там спинальник вроде, – бурчит братец, вдевая руки в рукава халата.
Вот, совсем хорошо, спинальник. Не было бабе печали…
На заводе кажется многолюдно, но это по сравнению с тем временем, когда мы здесь возились. Сейчас тут пытаются запустить производство. Работает сводная комиссия по расследованию (это так названы несколько сбродных человек), плюс безопасники пытаются ущучить тех, кто имел отношение к руководству концлагеря. Публики, судя по тому, что я слышал, уже вдвое меньше здесь, зато она не заперта в цехах, шляется по территории, и потому многолюдно.
Пищит нововыданная рация – «старшой» требует прибыть к нему пред ясны очи.
Дойти не успеваю. Ильяс перехватывает меня на полпути, вывернув из-за бетонного угла цеха:
– Сумка при тебе? Тогда пошли!
По дороге излагаю ему, что нужно мне слетать родителей вывезти. И насчет спинальника.
Хмыкает, вертит башкой. Так и не ответил, а уже и дошли.
– С этим разберемся. Сейчас выполним пару мелких задачек, тогда поговорим. Твой ранетый в список входит.
Ильяс кивает на маленький автобус – близнец нашего покойного спасителя. Лезу внутрь, вижу полтора десятка бледных лиц, кучу мешков. Следом поднимается и мой начальник.
– Да порядок, порядок, довезем, не волнуйся, – орет он кому-то оставшемуся снаружи.
Двери закрываются, автобус трогается. Мы выкатываемся с завода, и к нам присоединяется УАЗ-«буханка».
– Куда едем? – спрашиваю беззаботного Ильяса, сидящего так, что его автомат (только сейчас замечаю, что у него АК, как и у меня, только с какой-то оптикой, не армейской, а магазинной еще) направлен стволом в салон – на сидельцев. Что-то мне говорит, что это явно какие-то штрафники.
– В деревню Узигонты, – отвечает мне Ильяс.
– Слушай, кончай хохмить. Скажи нормально.
Он делает круглые глаза. Становится немного похожим на возмущенного филина.
– Вот кавай! Куда серьезнее. Рядом деревня Велигонты расположена. И еще Олики.
– Я первый раз слышу. Это далеко?
– Рядом. За Марьино.
Ну, Марьино я знаю.
Еще когда я был совсем мелким, одноклассник Никон нарассказывал, что там в болоте застряла «пантера» – торчит только верх башни со всякими приборами-перископами, и метрах в трех из воды выглядывает набалдашник дульного тормоза. И что там были громадные немецкие склады, которые наша артиллерия сожгла к чертовой матери. Мы воодушевились и устроили вылазку. Родителям наплели чего-то, припасли харчей, питья и поехали. Наверное, была такая же весна.
Прибыв на место, мы поняли, что в такой слякоти и мокром снеге нам в наших резиновых сапогах до «Пантеры» не добраться. То, что танк там стоял, мы не сомневались – благо видали за Лугой в дрище брошенный и влезший по башню в жижу наш танк БТ. Мы до него добрались с большим трудом – топко слишком. А «пантера» больше, значит, точно не долезть. Пошли рыть склады. Склады оказались странными: под тонким слоем земли толстенный слой жженых железяк, разорванные винтовочные гильзы – немецкие и французские, пули с выплавившимся из них свинцом, огрызки обойм – и все. Но много. Рылись в этом хламе, надеясь хотя бы свинца наковырять, но толку никакого. Думали, что он должен вниз стечь, а он, зараза, маленькими комочками – аккурат на пульку.
Зато нашли снаряд. Здоровенный, с насечкой от резьбы на медном пояске и с полурасквашенным взрывателем. Оболочка была наполовину сорвана, торчали забитые землей какие-то деталюшки и чуть ли не пружинки.
Тогда эта чушка показалась нам здоровенной, но сейчас полагаю, это был банальный 152-миллиметровый. Немного опасаясь, из-за гнусного вида взрывателя, сделали носилки и с трудом отволокли подальше за деревню. Очень далеко отволокли. Ну во всяком случае, мы так думали. Потому как закудохались изрядно.
Дальше собрали костерок, воткнули в него снарядец, подпалили все это и залегли метрах в двадцати, там яма была дельная – капонир, что ли, старый.
Раньше мы такие чушки не рвали, а всякая мелочь на манер гранат и полковушечных снарядов и минометок не впечатляла.
Прождали пять минут, десять. К пятнадцати пошло. Все тихо. Костер, что ли, потух?
Тут и долбануло, хорошо никого не нашлось умного пойти глянуть – не выкатился ли снаряд из костра.
Крепко нас тогда приложило, лежали некоторое время как глушеные рыбы.
А с неба комочки земли и веточки сыплются.
Особенно удивило, как гвоздануло по всему телу землей. Как с пары метров если бы плашмя упали. Говорим друг другу что-то, губы шевелятся, а не слышно, хотя не тишина вокруг. Глянули на костерок – тошно стало. Вместо костерка в мерзлой земле воронка метра два диаметром да в полметра глубиной, на воронке березы рубленые буквой «зет» лежат, и вместо полянки маленькой поляна большая – все кусты и подлесок метров на десять сбрило, только огрызки торчат.
А Никон чуть не плачет и губами шевелит интенсивно.
С трудом, но поняли – недалеко мы от деревни. Надо уносить ноги.
Выкатились на дорогу, еще тошнее стало – там провода какие-то на столбах, так провода снесло прилетевшим куском дерева. Все, тикать надо.
Вышли в Марьино, идем такие милые дети, невинный вид соблюдаем, а местные кулаками грозят и ругаются.
Никон приссал, да и мы тоже.
– Надо уходить шустро, а то и впрямь мильтоны приедут. Пошли через поля аэрации!
Мы сдуру и согласились.
Поля аэрации оказались местом, куда сливали фекалии, а потом растили капусту. Везде снег, а на этих чертовых полях – жижа. Чуть-чуть не до обреза сапог. Ох, и замаялись мы по этой жиже продираться. Так потом и не собрались на «пантеру» глядеть, ну его к черту, это Марьино.

– Кого сопровождаем? – спрашиваю своего командира.
– Съемочную группу «Дом-3». А заодно «Остаться в живых» и «Последний герой».
– Это как?
– А так. Вторая компания уже такая – хотят быть сами по себе, не подчиняются директору завода, воду мутят. На хрен с пляжа. На выселки. Кошка бросила котят – пусть вертятся, как хотят. В мешках пара ружей. Рация коротковолновая. Жратва на три дня. Короче, набор «Счастье Робинзона». Понравится жить своим умом – на здоровье, одумаются – сеанс связи оговорен.
– А если разбойничать начнут?
– Виселицы видел у завода?
– Нет.
– А они там есть. Так что выбор их.
Один из пассажиров восклицает:
– Вы не имеете права так поступать с живыми людьми!
– Увянь! – веско велит Ильяс.
И тот вянет.

– Эй, живорезы, вот это местечко, что я говорил, – обращается к Ильясу и мне водила – молодой парень, чернявый и покрытый густой многодневной щетиной. За рулем автобуса он выглядит аутентично, ни дать ни взять типовая маршрутка с типовым водителем. Тычет пальцем за окно. Там какой-то поселок вроде.
За окном слева пожарище. Несколько домов сгорело, стоят коробки. У дороги валяется пара десятков тел, чуть ли не рядком – обгорелые, чернокопченые, в лохмотьях одежды. Поодаль несколько таких же стоячих. Вроде даже двигаются.
– Во, второй с краю видите? – оживленно говорит водила.
– Ага, – отзывается глазастый Ильяс.
– Что, что там? – спрашивает с ужасом глядящий в окно пассажир.
– А огнеметчик тут какой-то образовался, – неторопливо рассказывает снайпер.
– Решил огнеметом зомби жарить? – удивляюсь я.
– Йепп! Только не учел, что прожарить мозги в черепной коробке куда как не просто.
– Надо было ему с микроволновкой бегать, – замечает Ильяс.
– Да тоже результат аховый. Сейчас Марьино пойдет? – спрашиваю я.
– Марьино. У наших тут блокпост был. Потом Морфеус пришел – и все, свалили.
– Почему Морфеус?
Водила задумывается.
– Просто он то ли черномазый, то ли горелый – харя у него черная. И двигается быстро. То есть двигался.
– Упокоили?
– Черт его знает. Гоняли его бэтром, вроде б подстрелили.
Марьино пустое. Ни людей, ни зомби. Только на выезде мелькает что-то неприятно быстрое, тут же скрываясь за домами. Не могу сказать, что именно, – то ли здоровенная собака, то ли некрупный зомби. Успеваю зацепить взглядом характерные детали человеческого костяка, наполовину торчащего из канавы. Чисто обглодан. О, еще один поодаль. И еще вон, подальше от дороги, кучкой, сразу несколько.

Наши пассажиры встревожились, побледнели еще больше. Не повезло им, попали под раздачу. Я ведь не маленький, прекрасно понимаю, что, пока мы тут с охотничьей командой и прочими такими же дураками носимся, спасая мир, ребята половчее нас устраивают себе сладкое будущее. Нет, конечно, и Николаич, и Ильяс – люди вовсе не простые, своего не упустят, а в карман положат, но по сравнению с некоторыми моими знакомцами по той, добедовой жизни, они пионеры-альтруисты, бессребреники полные.
В блокаду от голода и холода умерли сотни тысяч человек, другие сотни тысяч погибли в невыразимо жестоких боях, которые немцы, прошедшие еще Первую мировую, сравнивали с мясорубкой под Верденом. Но ведь были и такие, кто сколотил состояния, обзавелся роскошными коллекциями искусства и всякими ценностями… Я прекрасно понимаю, что в том же Кронштадте сейчас уже вполне себе орудуют шустрые ребята, и их потомки будут называть нас лохами. Как потомки удравших в эвакуацию последнее время старательно поливали дерьмом воевавших в Великую Отечественную… Что-то меня на патетику потянуло, да и вообще расслабился. А это и понятно – на Ильяса глядя, он тоже не за окрестностями следит, а скорее за пассажирами. Нет, окна сеткой защищены, мы вооружены, но как-то это все на школьную экскурсию похоже.
Или все эти разговоры про Морфеуса – пугалки? Мороза на высылаемых нагнать, чтоб одумались? Но кости-то обглоданы. Не бутафория.

Места после Марьино пустынные, пару раз поодаль мелькали деревушки, но мы шустро прем по прямому, как линейка, шоссе. Сворачиваем вправо, проскакиваем деревню.
– Авек плезир – Велигонты, – меланхолически заявляет Ильяс.
– Следующая – конечная, Узигонты, – в тон ему вторит водила.
И впрямь скоро тормозим.
Пассажиры выгружаются, водила глумливо подражает телеведущим, комментируя высадку. Мне почему-то противно это слушать, отхожу к «буханке», около которой покуривают двое камуфляжных.
Здороваюсь, представляюсь.
Шофер «буханки» бурчит что-то себе под нос, кидает сигаретку и лезет в кабину. Второй, рыжеватый, с белыми ресницами, оглядывает меня с головы до ног, потом протягивает руку:
– Капитан Ремер.
Странно знакомая фамилия. Совсем недавно встречал.
Вспомнил! Операция «Валькирия» – покушение на Гитлера.
Точно. Там как раз был майор Ремер. Наш попутчик в чине чутка не дотянул до однофамильца. Отто Ремер, майор охранного батальона – тот, кто пустил под откос операцию «Валькирия», потом отсидел три года в демократической уже ФРГ за то, что считал, что надо дружить с СССР, а не с США.
Немцы давно делятся на две группы. Одни считают, как Бисмарк, что с Россией лучше не ссориться; другие хотят в очередной раз «Дранг нах Остен» – покорить славянских дикарей. Ремер бисмарковские взгляды разделял. А вот антигитлеровские заговорщики как раз не очень. Если бы они победили, скорее всего, наши союзнички быстро пересдали карты. Видно, у них были личные счеты именно и только с Гитлером.
А вообще редкий случай, когда фронтовики могут исполнить свои эротические фантазии по отношению к штабникам.
Этот столичный охранный батальон был командой выздоравливающих фронтовиков, что особенно пикантно – возможность отдохнуть в столице своего рода поощрение. И когда они лупили штабных прикладами – оттянулись небось, исполнив заветную мечту каждого фронтовика.
Вижу, что героев вот уж именно реалити-шоу уже выгрузили. Почему-то их никто не встречает.

– Ты что, даже бикини не надевала? – удивленно осведомилась Вера.
Покраснеть гуще у Ирки уже вряд ли бы получилось, потому внешне ответный удар напарницы она перенесла невозмутимо. Но это только внешне. И, пожалуй, только на мужской взгляд, достаточно бесполезный для оценки тонких душевных движений.
Если б на Ирку посмотрел сейчас стандартный мужик, то он увидел бы только голую смутившуюся деваху, ядреную, здоровую и вполне себе симпатичную. Правда, любой нормальный мужик заметил бы тут же и вторую девушку, тоже обнаженную и тоже вполне себе симпатичную. После этого скорее всего у мужчины произошел бы легкий клин в башке и на минутку-другую случилась бы ситуация горемычного буриданова осла, намертво затупившего при виде двух равноценных целей. Если бы нормального мужика после этого тут же спросили, что там, собственно, происходило, то, разумеется, был бы получен достаточно полный обзор таких статей, как рост, вес, размер грудей и прочие второстепенные детали. Ничего не поделаешь. Чтоб мужчина стал наблюдательным и хотя бы немного начал разбираться в женских нюансах поведения, моментально оценив мимолетную мимику и малозначащие на первый взгляд телодвижения, требуется жесткая и долгая наука, которую обычно постигают за десятилетия семейной жизни. Да и то при этом мужчины учатся понимать язык тела только одной женщины – жены. У особо толковых удается просекать еще одну – тещу.
Вот женщина – женщина бы с ходу выдала полный дамейдж рипорт о только что произошедшей в предбаннике стычке. Впрочем, как пишут умные люди, это заложено в мужчинах и женщинах с тех самых времен, когда их создавал Творец. Именно поэтому мужчине положено засечь цель охоты за километр, а женщине – точно знать, где и чем в пещере занимается в этот самый момент каждый из ее пяти детенышей. И потому легкая, тут же исчезнувшая гримаска на лице Веры, невольно выставленная вперед ножка и незаметное, только обозначенное движение руки Иры, ее дернувшаяся нижняя губа и еще два десятка подобных деталей были бы для женского глаза так же очевидны, как для мужского что-нибудь очевидное, кинематографическое, на манер – этот тому дал в морду, да промазал, а этот ему сапогом по яйцам – хрясь! Тот и с копыт долой!
Вот и для женщины было бы видно, что та, которая потоньше, часто загорала топлес, а вторая – потабуретистей, не загорала вообще и уж всяко не делала себе интимных стрижек. И что тоненькая только что уела свою подружку. Причем сильно.
– Пошли в парную… – пробурчала Ирка.
Она отчетливо понимала, что получила щелчок по носу.
Какое тут бикини, когда в лесу схроны строишь… Да тут летом такие комары, что их впору мышеловками ловить. И слепни. И оводы. Ирка вспомнила чертового лося с личинками, и ее передернуло.
– А я этим летом опять собиралась в Турцию, – прощебетала, только войдя в парную, Вера.
В ответ Ирка шибанула ковш горячей воды на камни.
Как паровой котел взорвался. Рвануло по парилке словно взрывная волна.
Вера, взвизгнув, вылетела обратно в предбанник.
Ирка присела, внизу было все-таки не так обжигающе, даже дышать можно было.
Потом добавила еще ковш. На душе стало полегче. Словно сама выпустила пар.
– Ты меня чуть не сварила! – возмущенно воскликнула Вера, когда напарница вышла из парной.
– Чуть не пуд, ничего не весит, – спокойно ответила Ирина. И продолжила про себя: «Сейчас нагреется, пар разойдется, можно будет попариться».
– Вот на фиг, я тебе не челябинский сталевар! – категорически возразила напарница, вовсе не желающая помирать в этой бане.
– Брось, попариться всегда полезно, – дружелюбно ответила Ирка, опять почувствовавшая почву под ногами и от этого воспрянувшая на манер Антея. И подумала: «Эх, жаль, веников нет, я б тебя попарила. Ишь, в Турцию она собиралась. Сейчас я тебе закачу курорт. С бикини и подбритой мохнаткой! Мешком не перетаскаешь!»
Вера понимала интуитивно, что зря она ляпнула про Турцию. Но уж очень хотелось. И помыться тоже очень хотелось… Но ляпнуть про Турцию – все же больше.

– И куда, интересно, все предыдущие подевались? – интересуется у меня Ремер.
– Я совсем без понятия. Ты про сельских жителей?
– Нет, тех, кто тут выжил – эвакуировали. Я про предыдущий завоз. Восемь человек было, штрафников, как я слышал.
Водила автобуса, продолжая свой как бы репортаж, информирует незадачливых участников реалити-шоу о том, что им стоит взять свои мешки и идти дальше в деревню, обустраивать свою жизнь по собственному желанию. Тут нянек нет.
Наши пассажиры затравленно озираются. Даже за мешки не взялись еще.
– Какие же вы ублюдки! – не удержавшись, заявляет один из выгруженных.
– В тютельку, – отвечает ему Ильяс.
– Поехали! – это уже водитель из «буханки» торопит. Автобусоводу еще хочется поглумиться, но Ремер вскакивает на свое место. «Буханка» нетерпеливо гудит, разворачивается. Мы трогаемся следом.
– Как-то сурово очень! – вырывается у меня.
– Зато наглядно. Кнут и пряник – старая метода. И ничего лучше не придумали, – весьма равнодушно отвечает Ильяс.
– Азиат ты просто, жестоковыйный.
Ильяс хмыкает. Потом совершенно спокойно заявляет:
– Любое общество, если хочет жить спокойно, не может обойтись без репрессий. И обязательно репрессии будут. Слово тебе это знакомо?
– Ну разумеется.
– Так вот, и можешь и эти мои слова высечь на полированном камне: где человек – там и жестокость. Разница только в том, кто репрессии устраивает – бандиты или полиция. Если государство сильное, то полиция. Как в Америке. Если государство слабое, как у нас было, то бандиты и всякая сволочь, на фоне которой бандиты – просто ангелы. Но кого-то обязательно будут плющить. Вакаремас?
– Не вполне.
– Тогда слушай…
Но договорить ему не дает водила, ударив по тормозам весьма резко, отчего мы хватаемся за автоматы. Сначала я не понимаю, в чем дело, потом вижу – к нам по дороге, оттуда, откуда мы прибыли, едет во всю мочь одинокий велосипедист. Машет рукой, отчего велосипед начинает мотыляться по дороге. Явно к нам едет.
– И много же у вас тут идиотов, – замечает водила.
Мысленно я с ним соглашаюсь. Велосипедист наконец подъезжает к нам, барабанит в дверь. Переглянувшись с Ильясом, водила дверь открывает. Запыхавшийся парень – мы видим, что он очень молодой, – вваливается в салон.
– Автомат мой верни! – заявляет он, глядя на меня.
Какой еще к чертям полосатым автомат?
– А пони и красный фургончик тебе не нужен? – ляпаю от неожиданности первое пришедшее в голову.
– Шенен, ты б сначала спросил разрешения присутствовать, поприветствовал старших. А то словно бака-гайдзин какой-то вломился тут, – замечает наш снайпер.
– Автомат мой верни!
Вот же заладил.
Вспоминаю, где я его видел. Он был самый борзый в охранении, еще его приятели с мертвячки, подвешенной за ногу на дереве, трусики пытались снять. Точно, забрал я у него автомат, было такое. Поди вспомни, куда этот автомат потом делся… Да небось Ильяс же и оприходовал.
– Ты как без автомата выжил во время штурма?
Парень зло смотрит. Молчит.
– Э, поехали, время, – говорит снайпер водиле.
– А пассажир? Он за проезд не платил!
Бибикает нетерпеливо «буханка».
– Короче, парень, дело такое: мы едем по делу, цацкаться с тобой времени нет. Автомата твоего у нас тоже нет. Но мы можем и придумать толковое, если ты нас убедишь в том, что оно того стоит. Или вылазь, твой лисапед еще не остыл, мотор греть не придется. Се?
– Мне мой автомат нужен!
– Доктор, чего он к нам прицепился? Твой пациент, что ли?
– Ну тебе я рассказывал. Это тот из охранения, борзый.
– Не помню. Давай вылазь.
– Я не могу… без автомата…
– Вот зануда. – Снайпер горестно развел руками.
– Ильяс, пусть отработает. Нам лишние руки пригодятся. Там же спинальник, его укладывать надо не вдвоем.
– Хаяку! Поедешь с нами отрабатывать?
– Поеду, – мрачно отзывается парень.
Мы трогаемся с места. «Буханка» шустро показывает дорогу.
Ильяс присматривается к парню.
– У тебя что, оружия вообще нет?
– Кусок трубы на велосипеде остался.
– Сильно. А почему такое мощное вооружение?
– Он мой автомат забрал.
Вот заладил.

К своему удивлению, Вера осталась жива после бани. И даже не ошпарилась. Правда, язычок на время она решила прикусить – Ирка наглядно показала свою выносливость, да и вообще как-то расхотелось ее дразнить…
Распаренные, навертев на головы тюрбаны, вернулись в «замок».
Тут же явилась и бабка с бидоном. Оказалось – самодельный квас. Странный, светло-коричневый и с непривычным вкусом. Попили с опаской, но оказался к месту, после парилки особенно.
Витька уже заканчивал чистку оружия. И оказалось в наличии разбойничье наследство – один роскошный карабин с восемью патронами, тяжелый импортный автомат 12-го калибра, два «бока»-близнеца того же калибра, двустволка-коротышка и длинная горизонталка 16-го калибра, бабкина двустволка 20-го калибра, странная берданка 32-го калибра, да еще малокалиберный револьверчик. Тут с патронами было проще – имелись в запасе по схронам, да и в ящике их достаточно. Как Витька ни пытался узнать, откуда в ящике взялись патроны к Калашникову да винтовочные, так толком ничего не понял. Но хозяйственно присадил винтовочные в диск, расковыряв пару и убедившись, что внутри сухой порох и в темной глубине гильз посверкивают две маленькие точки фольги капсуля.
– Итак, что делаем дальше? – спросил на правах мужика, да еще и окруженного ружьями и бабами, Виктор.
– А сам-то что скажешь? – совершенно серьезно, без подначки спросила бабка.
– Сам потом скажу. Сначала, как на флоте, пусть по старшинству все выскажутся. Начиная соответственно с младших. Вот давай, красавица, говори.
После этих слов Витька почувствовал, что его щеку что-то печет. Ну так и есть – женушка уставилась на него тяжелым взглядом. Э, за базаром-то следить придется, больно уж нехороший взгляд…
– Я считаю, что надо составить план, – голосом примерной ученицы отчеканила Вера. И шмыгнула носом.
– И что записываем в план?
– Еду надо доставать. Кормили нас плохо, а в запасах тоже негусто, как посмотрели. Одни свинки и есть только. Но мне их жалко.
– И сколько нам надо еды? – осведомился Витя.
– Я могу посчитать, по калориям.
– Ты что помнишь, в каком продукте сколько калорий? – удивился Витя.
– А то! Я всем подружкам диеты рассчитывала! – гордо ответила Вера.
– Ого! Так, Мелания Пахомовна, что скажете?
Бабка не спешила с ответом. Ее задело, что по старшинству ее посчитали младше Ирки, и она дала понять, что недовольна этим. И продержала паузу, пока и до Витьки не дошло. Потом сказала неожиданное:
– Людей надо ободрить. Я думаю, молельню надо открыть. Чтоб с Богом могли побеседовать, себя утешить. Оно и вам спокойнее будет.
– Так это работы ж сколько? Иконы нужны, то-се. Попа нет.
Старуха сурово посмотрела и показала небольшой листок бумаги с нелепо раскиданными прорезями.
– Вот икона. А когда Иисус проповедовал, икон у него не было, попов не было, а посвятее многих нынешних был. На осле ездил да пеше ходил – не на «мерседесах».
– Да вы, Мелания Пахомовна, раскольница! И что это за икона?
– Не раскольница я, православная, крещеная. А икона от матери моей. Раньше за иконы-то наказывали, вот и надоумили нас, жили тут питерские. Ставишь такой святой лист перед свечой и видишь образ Бога, светом на стене обозначенный. А если молитва угодна, то и посредник не нужен. Вот так вот.
Витьке с трудом удалось не начать ржать, свистеть или мотать башкой. Бабка реально удивила. С другой стороны, пусть молятся – не помешает.
– А со свинками погодить бы лучше. Скоро трава пойдет. И мы сможем щи из молодой крапивы варить и свинкам будет жорево. А месяц как-нибудь до травы продержаться. Заколоть-то просто, только они за лето – осень веса наберут. Не гоже сейчас их колоть.
– А кормить чем? – спросила практичная Ирка.
– Руководство в полном составе вполне сгодится. Вон у крыльца валяется. И Костька. Сволочь. Я ему его танцы не прощу, гаду.
– Какие еще танцы?
– Забава такая у него, обалдуя была: положит мои вставные челюсти на пол и пляшет. Танец маленьких лебедей или, как он говорил, еще и фанданго. Вниз-то не смотрит – наступит или не наступит, в плясе-то. Меня Бог спас – не наступил, а трижды плясал.
– Ладно. Ир, что скажешь?
– Пиши, Вера, в план: сразу за едой – машины чинить. Без транспорта нам никак.
– Можно Валентина попросить. Он в этом деле понимает.
– Он алкоголик, – брезгливо заметила Ирка.
– А что остается? Да и алкоголик он из-за своей бабы.
– Эк вы хватили, да жены алкоголиков – самые несчастные люди в мире, – со знанием дела воскликнула Ирина.
– Не скажи, не скажи. Частенько бабы сами мужей на выпивку толкают. Потому как есть такая гадючья порода. И алкаши для них как раз подходят. Все время сидит под каблуком и всегда виноват, а она им командует как хочет, и ее же еще и жалеют, бедняжку.
Ирка аж задохнулась от возмущения:
– Да мою маму знаете как отец бил!
– Вот-вот! А потом извинялся, на коленях ползал, просил простить?
– Конечно, виноват же!
– Вот-вот! И получается, что приятно вдвойне. Вон он какой грозный бывает. Настоящий мужик! И она при нем вроде как слабая женщина. А как протрезвеет – опять его унижать, да под каблук и опять виноват навсегда. Не про твою маму речь, а часто так. И если разведутся, так опять за алкоголика замуж идут. И разводятся, когда пить муж бросит. Неинтересно с таким жить, который из-под каблука вырвался.
Ирка обиделась и надулась. Отчим-то и впрямь был тоже пьющий…

Едем мы долго. Наконец водила останавливает автобус, дальше ему не проехать.
«Буханка», как более приспособленная, лезет в какие-то кусты. Ремер, чтобы тачке было легче, вылезает и идет с нами пешком. Я никогда не был в этих краях, и меня удивляет полное безлюдье – мы словно не рядом с колоссальным городом, а не пойми где. Даже следов человека толком нет – кроме фырчащей впереди «буханки» да нас четверых. Дорожка какая-то заброшенная есть, но поневоле в уже спустившихся сумерках в голову начинают лезть дурацкие мысли – вот сейчас мы идем и идем, и туман уже какой-то вокруг нас вьется. И окажемся мы черт знает где. В Средневековье, например.
Наверное, и то, что сегодня полдня с латниками-алебардщиками возился, тоже сдвигает мозги. Поневоле себя начнешь в сумерках да в тумане попаданцем чувствовать.
Забавно, у Ханса Христиана соответственно Андерсена была небольшая юмореска про попаданца – чинуша из Христиановского времени бредил Средневековьем и все время ставил его в пример. Ну и попал, куда хотел… сразу вляпавшись по колено в уличную грязь. Мостовых нет, фонарей нет, мостов нет… И оказалось, что и пиво несъедобно, и хлеб с сыром ужасны, и люди вообще-то тоже не очень понравились фанату Средневековья. Особенно не понравились, когда его лупить принялись… Правда, жив он остался все же, но, вернувшись обратно, перестал мечтать о том, как бы круто было жить в Средние века.
Да и мне что-то не хочется в Средневековье. Лучше уж тут. Пробираться по лесу, сквозь который идет заброшенная дорога…
Впереди вроде как прогалина. «Буханка» встает, неразговорчивый шофер вылезает из кабины, вытягивает из салона носилки. Правильные носилки, жесткие, корытцем.
Капитан Ремер что-то уточняет по рации.
Кивает нам. Идем следом.
Огонек небольшого костерка видим, когда чуть не натыкаемся на него – огня мало, да и ветками прикрыт. У огня лежит вытянувшись человек. Рядом сидит еще один. Потом оказывается, что третий в секрете, мы его прошли, не заметив.
Пока осматриваю раненого, сидящий у костра получает от Ремера пару консервных банок и, не открывая, закатывает их в угли. Мне не светит получить горячими шматками в затылок и потом благоухать тушенкой, о чем и говорю прямо.
Парень молчит, вместо него меня успокаивает Ремер:
– Огонь разогревает консерву невскрытую – до второго щелчка. А потом – уже бабах! Вот щелкнуло. Слыхал? Еще раз щелкнет, и можно вынимать. Преимущество – греется быстрее. Как в пароварке.
Ну раз так, то и ладно. Раненый очень тяжел. Ранений три. Все огнестрел. Все полостные. Живот. И позвоночник тоже пострадал. И тащили его эти двое на доске, так что смещались отломки, скорее всего.
Ладно, что мог – ввел, теперь вывозить его надо. Как смог подбинтовал. Снаружи крови мало, а что внутри делается, даже думать боюсь.
Носилки-то правильные, да его еще и переложить надо так аккуратно, чтоб дополнительно не повредить. Вот так и стараемся уложить, чтобы позвоночник не тревожить. Тут еще оказывается, что и тот, который у костра, тоже ранен. В ногу.
Опять возня. Наконец трогаемся, аккуратно неся носилки. В «буханке» размещаем ручками в петли – штатная «буханка», все на месте. И так же медленно выбираемся из этого леска. Туман еще больше густеет. И почти стемнело, пока я копался. Теперь совсем чутка – и, считай, дома.
– Мне придется в «буханке» ехать, – говорю я капитану Ремеру, шагающему рядом.
– Это еще зачем? – почему-то удивляется он.
– Ну так присмотр за раненым нужен. Честно скажу, у меня в такой обстановке таких тяжелых еще не было. Можем не довезти, – в свою очередь удивляюсь теперь уже я.
– Не нужно – отрезает капитан.
Странно как-то.
Сзади нас, серьезно поотстав, тащится троица – молчун с дыркой в ноге тяжело обвис на плечах своего товарища из секрета и нашего «салобона безавтоматного». Прыгает на одной ноге, видно, что уже силы кончились, только немного воли осталось. Ильяс замыкает наше шествие, вертит башкой, как сова, на все триста шестьдесят градусов. И что меня как-то настораживает – туда Ильяс шел как на прогулку, мало что не насвистывал, а сейчас, когда обратно идем, напряжен, ну не так напряжен, как студентка на первом экзамене, а… черт, не знаю, как это объяснить, но я вижу, что начальник готов отреагировать в доли секунды на любое воздействие, на боевом взводе наш снайпер. Идет как-то по-особенному мягко, развалисто.
Автобус как стоял, так и стоит. Водила явно радуется нашему возвращению – теперь скоро вернемся на завод, там хоть и не шибко уютно, зато безопасно.
Ремер отзывает к себе Ильяса. О чем-то переговариваются.
О чем говорят, не слышу, но кажется мне по телодвижениям, что ровно точно так же вел бы себя мой начальник, если бы по выгоднейшему курсу поменял рубли на баксы и только потом обнаружил, что вместо пачки баксов – наглая «кукла» из старых газет.
Руководящие лица возвращаются. Морда у Ильяса и впрямь словно он не одну горькую пилюлю слопал, а мало не упаковку. И запил уксусом.
Кивает на автобус, залезаем. Тот молчун, который хромой, втягивается с нами в маршрутку. В ручонках у него не то «вал», не то «винторез» – плохо я знаю эти бесшумки. Оптики нет, это всяко вижу. Сели, поехали.
Убеждаюсь в том, что ствол этой винтовки не направлен мне в живот. Или уже паранойя? На всякий случай кобуру с пистолетом передвигаю поудобнее, попутно вспомнив, что нацепил я на себя сегодня тот самый трофейный пистолет бесшумный – кобура у него здоровенная и расплюснутая, как жирная камбала. Знак судьбы или как?
– Эгей, йолдаш, у тебя на время ствола лишнего не найдется? До завода? – спрашивает водилу Ильяс.
Тот в ответ кивает головой, но запрашивает за ствол такую кучу всего, что впору глянуть, не гаубица ли у него на буксире. Дальше несколько минут я совсем забываю, где я и что вокруг, потому что передо мной разворачивается артистически точная и сценически великолепная реприза «восточный рынок, мастер-класс торговли». Впору пожалеть, что, когда мы с Олькой ездили в Египет, Ильяса не оказалось рядом. Египетские торгованы, надоевшие нам до судорог, при встрече с нашим снайпером небось еще бы ему и приплачивали, отдавая товар даром. Нет, водила тоже не лыком шит, но уступает по всем параметрам вплоть до размера обуви. В итоге он с сокрушенным видом достает откуда-то пистолет и отдает его Ильясу.
Снайпер аж подпрыгивает, взяв ствол в руки. Изумленно поворачивается ко мне и показывает. Не понимаю, с чего это такая реакция – ТТ и ТТ. Достаточно потертый. Вполне себе машинка для водителя маршрутки.
– Не узнаешь? – многозначительно улыбается начальник.
– Откуда? Я что, по-твоему, все ТТ должен в лицо узнавать?
– Возьми в руки, присмотрись, ну?
Получаю в руки тяжеленный пистолет, начинаю смотреть.
– Погодь, так это же трофейный, после оружейного магазина, да? Тот, который с праильным патсаном пропал?
– Бинго! А говорил, не узнаешь! – хихикает Ильяс.
– Так это не пистолет, это уже бумеранг какой-то!
– А то ж! Реликт! Эге, йолдаш, а патроны где?
– Э, тебе ствол был нужен? Вот ствол. Патроны я где тебе возьму? – отзывается водила. На его небритой физиономии легкий отсвет внутреннего торжества – так-таки победу он у соперника отжал.
Ильяс кряхтит. Потом смотрит на меня:
– У тебя всегда карманы набиты не пойми чем, проверь, может найдешь тэтэшек?
Я знаю, что у меня в карманах лежит только всякое нужное, и патрончики к ТТ вряд ли найдутся. Мой ППС с боезапасом мирно лежит в нашей оружейке. Поэтому когда в одном из многочисленных карманчиков этой охотничьей одежки оказывается три десятка потускневших бутылочных патрончиков, мне остается только успокоить себя тем, что они ж тоже нужны оказались, прямо как рояль в кустах.
С чего я запихнул себе в малопользуемый неудобный карманец столько патронов, сам не пойму. Ну да ладно.
– Так. Теперь, парень, как тебя зовут? – спрашивает снайпер нашего новичка.
– Тимур, – набычась, отвечает салобон.
– Отлично. Так вот, Тимурленг, пока вместо автомата временно получишь ТТ. Пистолет заслуженный, боевой, участвовал в выполнении целого ряда серьезных заданий. Всегда успешно. Без балды легендарное оружие. Так что цени. Задача у тебя ближайшая – охранять мою персону и остальные персоны, которые ты тут видишь, и делать, что скажут. У тебя с доктором какие-то счеты? Только вкратце, а именно, собираешься ему стрелять в спину или нет.
– Он это…
– Рядовой, вопрос поставлен – да или нет. Вопрос понятен, в спину стрельнешь?
– Да, то есть нет!
– Не понял.
– Вопрос понятен, в спину стрелять не буду.
– А не в спину? – Ильяс, видно, был весьма ядовитым сержантом.
– И не в спину тоже не буду.
– Слово даешь?
– Слово даю, да.
– Якши. ТТ знаешь?
Несколько секунд идет борение в салобоне, хочется гордо и утвердительно ответить, показав свою мужественность и опытность, с другой стороны, за бритого не зря дают двух небритых. И нашему новому приобретению поговорка известна отлично, на собственном опыте, даже, пожалуй, на собственном организме, на лице, если уж совсем точно.
– Из пистолета стрелял. Без ТТ обошелся.
Дальше Ильяс с ехидными шуточками показывает парню, как пользоваться этой машиной.
Да, я выдержанный человек и отлично умею владеть собой. Я ничем не выдаю своего потрясения от того, что рассказывает сейчас Ильяс. Очень хорошо, что мне не пришлось пользоваться ТТ, когда он был у меня на вооружении. Оказывается, та пимпа, что на пистолете слева, ни хрена не предохранитель, а совершенно никчемная приспособа, нужная только при разборке, а предохранителем (вот ведь засада!) является полувзвод – такое положение курка, при котором ни затвор передернуть, ни на спусковой крючок нажать, почему неопытные люди пропадают ни за грош, забывая в горячке боя, что делать с заклинившей машиной. И самовзвода нет, это тоже удивляет.
Ильяс еще строго внушает внучку, чтоб зря не давил на кнопку выброса магазина, но это уже сверхсыт. Пистолет вручается парню, ставится торжественно на тот самый полувзвод, и Тимур неловко засовывает в магазин восемь патронов, оставшиеся ссыпает в карман и осторожно укладывает килограммовую пушку в другой.
– Долго еще ехать? – спрашиваю начальство.
– Вроде нет. Но ты, того, не расслабляйся. И брось заморачиваться по поводу сегодняшних последних героев «Остаться в живых в Доме-3».
– Ну я не очень заморачиваюсь…
– Не ври, все вижу! Тебе, медику, жалко, что десяток живых организмов отправили, возможно, на мясо. Но это их выбор. Понимаешь, когда есть толпа народа, надо, чтоб люди работали, иначе сдохнут. Надо и принуждать. Как детей. Вот Махмуд поступил хорошо, его папа похвалил, а Мамед – плохо, его папа сильно наказал. Все всем понятно и наглядно, надо быть, как Махмуд. Если не накажешь – все будут себя вести плохо, а в наших условиях это амба. Сечешь? Так потеря двух десятков – а остальные стараются, работают, сами же за собой убирают, сами же себя обустраивают, сами за собой присматривают. Начнут все дармоедам да крикунам подражать, хана и, как выше сказано, амба. А теперь с новичком пересядьте-ка к задней двери. Сумку не забывай и знаешь что… Давай-ка махнемся пистолетами. Не, ремень свой себе оставь, а кабур давай сюда.
Привесив снятый с меня ПБ себе на пузо и проверив наличие в кабуре пистолета, магазина и глушителя, Ильяс поворачивается к нашему сопровождающему:
– Земляк, сядь назад, а?
– Это зачем? – бурчит хромой недовольно.
– Там удобнее сидеть.
Молчун не отвечает. Сидит, где сидел. Ильяс вздыхает, просит водилу если что, так сразу двери открыть. Водила утвердительно ворчит что-то.

Мы въезжаем в какой-то поселочек. Мелькает несколько домов хрущевской постройки, вроде частный сектор с другой стороны – в общем, жилье. В свете фар редкие зомби. Совсем неподвижные. Автобус объезжает кучи перекопанной земли во дворе, вижу справа торец хрущевки, поворачиваем направо во дворик вроде. «Буханка» идет следом, ее фары светят нам в корму.
– Эй, это тут? – обращается к молчуну водила.
По автобусу словно горсть шарикоподшипников барабанит, сыплются стекла, сзади гаснет свет «буханки», наш автобус дергается резко вперед, но тут же зубодробительно тормозит с характерным бумп – нас швыряет вперед, немилосердно стукая обо все, что выступает. Ильяса, который, видно, больше оберегал прицел на автомате, чем себя, так вообще лицом впечатывает в торпеду. В проход мягким мешком валится молчун – и все это под треск автоматных очередей, и звон сыплющегося стекла, и грохот пуль по обшивке автобуса.
Трескотня такая, что с испугу кажется – по нам лупит два десятка стволов. Грохот внутри чертова автобуса такой, словно мы в барабане сидим какой-то хеви-метал-группы.
Вставать с пола не хочется – тут внизу пока ничем не задело, а вот стекла уже все в дырах и продолжают осыпаться. Впереди, там, где сидит водитель, вообще ураган. Шьется все напропалую.
Кто-то дергает меня за плечо, ну да, тут же еще этот, как его, новенький: глаза выпученные, орет что-то и пальцем тычет. Вроде холодком потянуло? С трудом отлипаю от пола – было такое ощущение, что расплющился как палтус, пытаюсь понять, что он кричит.
– Дверь! Дверь!
Отта! Дверь задняя открылась.
Пытаюсь ползти через него, он тоже как-то ракообразно пятится… В общем, по лестнице скатываемся клубком и прижимаемся за колесом. Верчу головой, звякая краем каски по обшивке, страшное желание бежать галопом отсюда, но ясно, что глупо. Отсюда пальба кажется вдвое, втрое меньшей. Совсем рядом грубый короткий стук калашникова. О, а у передней двери еще кто-то живой. Спина круглая, значит, Ильяс.
Он поворачивается к нам, что-то орет, машет рукой. Понимаю, что командует отходить в подъезд.
– Тащи сюда этого мужика, что в проходе! – кричу Тимуру.
– Почему я? – огрызается он.
– У меня автомат, прикрою отсюда, давай быстро!
– Как тащить?
– Нежно! За шиворот! Давай! Давай! Ползком, зад не задирай!
– Пшел ты!
Его каблуки мелькают перед моей физиономией – пополз парень в салон.
Совсем рядом вспарывается наст, черт, близко как… Стрелять в ответ? Не вижу куда. Высовываться из-за автобуса страшно не хочется. Плюхаюсь на брюхо – все равно ничего не видно. Автобус перекосило – колеса с той стороны пробило пулями, сдулись.
Слева что-то ярко вспыхивает – «буханка» горит ярко-оранжевым пламенем. О, нас еще и осветило дополнительно. От «буханки» к тому же «нашему» крайнему подъезду, отстреливаясь, бегут двое. Трескотня по нам ослабевает, теперь лупят по бегущим, дальний от нас падает, пытается встать, второй, огрызаясь короткими очередями, тащит его к подъезду. У горящей «буханки» рвется граната – вовремя Ремер ноги унес. Черт, да они сейчас за нас возьмутся!
Не удержавшись, высовываюсь из-за автобуса и леплю неряшливыми короткими очередями «вообще». Хочется обстрелять все пространство передо мной. Ну не вижу я ни целей, ни даже вспышек, зато меня видят – пули начинают опять хлопать в обшивку автобуса. Уматываюсь обратно. Сердце колотится так, что еще немного – вырвется из груди, порвав одежки, и запрыгает по-заячьи прочь отсюда.
Из фильмов помню, что укрывшихся за машиной отстреливают снизу, в просвет между асфальтом и днищем машины. Но нам сильно везет: здесь, видно, какой-то трубопровод меняли – перерыто все, и нас отвалы земли прикрывают пока.
Парочка добралась до подъезда, втянулась за дверь.
Ну а нам как?
Поворачиваюсь к Ильясу спросить, а его нету. Слинял, пока я тут выеживался. Зато появляется из дверей пыхтящий (это даже на фоне стрельбы слышно) Тимур, волочит за собой тело. В четыре руки выдергиваем мужика – дышит, но без сознания, пристанывает только тихонько. Куда ранен, не пойму, голова вроде цела, ощупываю руками – кровь на спине, но немного.
– Дальше как? – орет мне в ухо паренек.
Хороший вопрос. Только я ответа не знаю.
Парень тычет пальцем в сторону.
Справа из темноты идут люди. Много.
Я было дергаюсь, потом резко успокаиваюсь… и тут же еще сильнее дергаюсь. Время сейчас идет странно – то прыгает, словно скачками, то растягивается. Или мысли быстрее становятся? Но я сначала успокаиваюсь, что это безоружная публика, а потом до меня доходит, что это зомби. И их много. Правда, замечаю, что они идут целеустремленно – на хорошо разгоревшуюся «буханку». Ну да, их же огонь привлекает.
Но дальше их становится гуще – да будь оно все неладно. Надо бежать сейчас…
Под огнем?
Не добежим, с подсветкой такой мы как на витрине.
Сидеть здесь?
Обратно в автобус залезть и затихариться?
Черт, черт, черт…
Все никуда не годится!
Плохо, совсем плохо и еще хуже!

Неожиданно из верхнего лестничного оконца нашего заветного подъезда начинает стучать одиночными какой-то стрелок. Наши невидимые противники сперва отвечают ему весьма бойко, так что вокруг этого оконца метра на три сыпь попаданий, потом что-то их огонь стихает, и начинается пальба не пойми куда.
Ну, это точно наш шанс.
Тимур схватывает на лету идею – мужик тяжело обвисает у него на спине, и, смешно перебирая ногами (от тяжести походка у спешащего парня получается комичной – смесь японской гейши и черта из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», когда на горемыке кузнец Вакула катался), парень дергает к подъезду. Я от автобуса ловко попадаю двум пересекающим курс Тимура зомби в головы, мимолетно восхищаюсь своей крутостью, тут же мажу дважды в третьего – тощую бабку и, наконец свалив ее, галопом бегу вдогонку.
Я не знаю, то ли безмерное везение, то ли прикрывавший наш отход стрелок сверху, но мы добежали без потерь. Успеваю возопить: «Не стреляй, свои!» – дергаю дверь, вваливаюсь в тамбур, следом за носильщиком. При отсветах горящей уже в полный мах «буханки» вижу полулежащего на лестничной площадке раненого. В нас он не целится. Лежит расслабленно, автомат рядом.
Затаскиваем и своего стонущего туда же.
Тут же в двери появляется еще несколько светлых точек, что-то с взвизгом чертит полоску на стенке. Нет, нам тут не отсидеться.
Дверь в угловую квартиру приоткрыта. Грязная дверь, старая. Деревянная, лихо обшарпанная. И вроде как оттуда ацетончиком тянет. И падалью. Но так и на улице пахло, особенно когда зомби поперлись.
Так, надо быстро.
А там темно.
А мои фонарики где?
А нету при себе, в оружейке лежат.
От я молодец!
По стенке вжикает еще раз.
Сверху опять начинает бахать стрелок. В ответ у самой двери подъезда зубодробительно рвется еще одна граната. Дверь перекашивается, сыплются, шурша по фасаду, стекла соседних окон…
Еще сейчас нам гранатку – и приходи кума любоваться.
– Все, идем квартиру чистить! Прикрывай со спины, – рычу Тимуру.
И прижав к автомату брелок с ключами, дергаю в квартиру. Света от брелка чуть, но что есть. Все ж не полная темнота. В квартире вроде пусто: бедная обстановка, характерные для хрущевки малюсенькие комнаты, грязища – то ли тут алкаши жили, то ли нарки. На кухне сразу и не поймешь, засрано все многолетне, слоями.
Тимур просто как-то по-девчачьи взвизгивает, не успеваю повернуться, как в меня вцепляются две лапы, вырваться не удается никак, хотя делаю, как учили, – резко присел, потом так же резко вскочил. Вскочить мне не удается, тот, кто меня держит, тут же наваливается на меня сверху и вместо того, чтоб вскочить, валюсь на спину. А эта гадость давит сверху, неотвратимо, как бетонная плита. А я только и могу, что пытаться подставить под зубы каску. Не выдраться – цепко держит, как железо лапы. Автомат бесполезно зажат между нами, пистолет в кобуре оказался где-то на заднице и сейчас всей пользы от него – в крестец впился.
Туша на мне все активнее.
Вертит гад мордой, клацает зубами и отжимает, и отжимает мне голову, шея не выдержит, откину голову – и все. Вцепится в лицо – конец.
Становится чуть полегче. Я пытаюсь спихнуть тушу, но не получается, а тут чувствую, что кто-то топчется рядом – и туша чуть легче становится. Догадываюсь: парнишка пытается с меня зомби стянуть. Вот дурак, ага, в потягушки играть будем – только результат убогий, зомбак повыносливее нас обоих будет.
– Стреляй! Стреляй, черт тебя дери! Стреляй! – хриплю остатками воздуха.
– Куда? На тебя же все польется!
– Черт с ним. А так не удержу, скорее же, твою поперечину вдоль об косяк!
Еще хуже становится. Туша наваливается тяжелее, чем раньше, и разгибает мне шею, сволочь вонючая. Что там этот чертов Тимур делает?
Века проходят, а он все возится с чем-то.
Наконец рядом почему-то на полу практически бахает выстрел, но туше хоть бы хны.
– Ты… сво… лочь… ско… ро?
Скашиваю глаза в сторону выстрела. Из окон от разгоревшейся в полную мощь санитарной «буханки» падает чуток красно-оранжевого света, и этот свет бликует на ТТ, который напарничек, видимо, просто уронил на пол. Оттого тот и бахнул.
– Сейчас, сейчас! В голову стрелять?
– Да-а-а…
Тушу дергает вбок, почти спихнув с меня. Грохает несколько выстрелов, на третьем или четвертом зомби странно мякнет, словно его тело превращается в жижу. Только выбираться мне из-под него очень непросто, хотя взъерошенный Тимур и помогает как умеет, стараясь на замазаться щедро разбрызганной из разбитой башки мертвеца мерзотной грязью.

Очень хочется блевануть. Я уже практически начинаю это делать, но как-то очень не вовремя вспоминаю, что пока я тут буду эгоистично развлекаться, может произойти куча событий. Во-первых, стрельба не смолкла, стала слабее, но не смолкла. Во-вторых, еще одна граната бабахнула неподалеку. В-третьих, на лестнице лежат двое необработанных раненых. И черт меня дери пополам, в-четвертых, на меня добротно брызнуло, вылилось, вывалилось и всяко разно еще попало трупного материала от висевшего надо мной зомбака. И если эта ихорозная жижа попадет на свежую царапину или на слизистые, а у меня их на лице как-то сразу много получается, этих самых слизистых оболочек, то как бы самое время заскулить. А если еще и микротрещинки там или ссадинки…
Так, блевать отставить, аж глотку перехватило от страха. Что делать? Вот вопросец!
Автомат долой, сумку долой, лифчик-разгрузку долой, куртку долой, каску долой, перчатки? Перчатки пока оставим, сейчас из сумки дезраствор достать… Стоп, стоп, лезть грязными перчатками в чистую сумку – это дикость и хамство.
Ага, вот топчется субъект с чистыми руками!
– Тимур, открой сумку, достань…
Э, а что достань? Есть йод. Не катит. Есть спирт. Есть зеленка. Зеленки мало. И как-то оно не того потом будет, хоть дохлому с зеленой мордой, хоть живому… Решено, спирт. И вату! Эх, жаль, перекиси водорода нет, она-то тут была бы в самый раз, да мне как-то влом показалось таскать, голова садовая.
Парень мнется, потом брезгливо какой-то валяющейся на полу не то шариковой ручкой, не то еще чем-то – вижу плоховато в темноте – откидывает крышку сумки. Несколько активнее, благо я на него рычу злобно, тянет флакон со спиртом, отрывает пласт ваты от рулона.
Получаю холодящий ладони мокрый шмат ваты, гоню парня втащить в квартиру раненых и тру лицо, но аккуратно тру – не хватает только для полного счастья самому поранить кожу и втереть туда гажу. Так. Вроде ощущения были брызг на подбородке, выше – на каску полетело. Теперь вату сложить и еще раз. Где флакон? Ага, вот из сумки горлышко торчит, поблескивает… Рот прополоскать и… Что он там орет? Блинский деготь – так стрельба-то у дверей, туды ему качель! Автомат тереть не успею. А, он все равно ниже был, не должно бы попасть, считать условно стерильным!
Выскакиваю из комнаты. Глаза в темноте чуток пообвыклись, вижу, что парень втянул одного раненого и корячится в дверях со вторым. Очередь бьет неожиданно как прутом по нервам. Раненый корчится и протяжно стонет, я просекаю, что это он и стрелял, а стонет от боли – отдача его тряхнула. Волоку первого из прихожей, Тимур уже его топтать стал, волоча второго. Так, втащил, благо тут не царские покои. В хрущевке такое ощущение, что из кухни можно спокойно дотянуться до спальни. Что с дверью?
Неосторожно высовываю башку на лестницу. Тут же несколько пуль врезаются в стенку, правда, далековато от меня. А от двери на улицу осталась смешная и нелепая фигня. Но видно не очень хорошо – и дым с улицы, и пыль от побитых пулями стенок.
Время, выиграть время – мне необходимо время. Двое раненых, это очень много на одного и сразу. А мы вот так: высовываю ствол автомата и, очень стараясь, отсекаю две ровненькие очереди по три патрона. Восчувствуй, враг, мы тут себя в руках держим!
Не знаю, подействовало это на врага или нет, но я как-то успокоился.
Сверху кто-то долбает не торопясь одиночными… Ильяс? Капитан?
Ладно, время дороже денег. Гораздо.
Так. Сумка. Резиновые перчатки. Отлично, что я их спецом положил отдельно. Нащупал сразу. Света бы хоть чуть-чуть, хоть самую малость! Брелок где-то тут со связкой ключей валяется.
– Что ты копаешься? – со стоном выговаривает раненый.
– Фонарик обронил. Тут же хрен что увидишь, перевязку и то не сделать.
– Мой возьми, слева в кармашке. Только ты нас всех угробишь, как начнешь светить.
Точно, не подумал. Во, в санузел – там не видно свет будет, а мне работать проще. Перевяжу, обработаю, можно будет решать, как выбираться из этой задницы. Хотя это уже не задница, это мы уже всю прямую кишку прошли и уверенно закапываемся глубже.
– Терпи, земляк, сейчас еще тебя придется тащить.
– Нога у меня. Зафиксируй сначала, помощник смерти.
Забираю фонарик, закрываю пальцами стекло. Свет получается красный, не так заметен, как белый.
Возможно, что не так, но очередь по стеклам тут же прилетела, хотя засада была с другой стороны. Звук тот же, что и у остальных трещоток, это-то я слышу.
Мы с Тимуром пригибаемся не сговариваясь.
– В сортир давай тащи обоих! Ногу второму береги – не гни зря!
– А ты что?
Так я тебе и сказал! Я и сам не знаю. Но огнем ответить надо, а то осмелеют – подойдут к окну, а их тут два здоровенных окошка. И не факт, что успею их обидеть. Пули прошли высоковато – снизу стреляли. Так, а я вбок и очередь туда! И в сторону.
Ага, а там один сукин сын. И тарахтелка у него послабее моего АК. А поиграем. Или не стоит? Второй, может, ждет именно такого решения и подловит меня, пока я первого ловлю? Сколько их вообще было? Пока на вытянутых вверх руках автомат, а сам сижу ниже. Еще очередь. Ориентируюсь на приблизительную траекторию вражеских пуль – прямая от дырок в наружном стекле, внутреннем и щербин в стене.
– Иди ты на хрен, сопляк! – рычит как-то воюще раненый.
– Он не дается, – жалобно взывает Тимур.
Хоть порвись. Особенно если учесть, что автомат щелкнул – рожок пустой. Куда я лифчик кинул? Оппонент что-то не стреляет. Где лифчик? Нашарил сумку, куртку, каска загремела по полу, лифчик сволочь пропал.
– Чего ждешь, дави его, гада, один он! – воет раненый.
– Разгрузку найти не могу, а рожок пустой!
Не успевает раненый высказать в звуке все, что он думает на тему магазинов, докторишек и штатских укурков, а я уже вижу свою разгрузку. Отлично вижу. В деталях.
Сам удивляюсь, с чего такой праздник, прямо светлый день наступил. А это ни фига не день, это мы еще глубже продвинулись в кишечнике. Звук битой бутылки и громкое ффух – и тут же свет… Бутылку с бензином в нас швырнули, да не попали в окно, выше шмякнулась – вот бензин снаружи и горит. Не знаю, видно ли нас, но врага я точно не вижу сквозь огонь.
Лопается стекло, сыплется вниз.
Выдергиваю из лифчика магазин, меняю. В голову приходит повалить на пол обшарпанный шкаф – боком. Так он прикроет нас от наблюдения из окна. Створка распахивается, бьет больно по ноге, в пустом шкафу какие-то унылые тряпки. О, вот свезло – палка для вешалок. Сгодится как шина. И тряпки эти сраные тоже.
Раненый полулежит в тесном коридорчике, Тимур вертит головой, сидя рядом и воинственно держа стволом вверх пакистанский ТТ. Да, нога-то у раненого не нравится мне совсем – она искривлена в самом неподходящем для нас месте. И я вижу, что тут у нас травматический огнестрельный перелом бедренной кости. От счастье-то! В тесном совмещенном санузле мешком лежит другой раненый.
– Тимур, этого раненого с пола перевали в ванну.
– И унитаз выломай! – неожиданно заявляет между стонами раненый.
– Ты чего, земеля? Унитаз-то тебе чем помешал? Мы ж в говнах потонем?
– Делай! Не спорь, придурок, делай! Выкинь его нах!
Лопается еще пара стекол. Трещит очередь нашего оппонента снаружи, пули хлопают о стенку, на улице тоже трескотня, и бахает дважды наш стрелок. Я за это время ухитряюсь отломать кусок деревянного плинтуса, как раз между здоровенных гвоздей, которыми когда-то его приколотили, и, изрядно потея от четкого осознания первого в жизни наложения примитивных шин на перелом бедра, да еще и в одиночку (положено-то втроем), приматываю осторожно ногу тряпками к импровизированным шинам. По длине шина должна быть от подмышечной впадины, но у меня нет такой палки – это раз, а два – не влезет он в санузел при такой шине. Прятаться же ему можно только там. Отчетливо прет дымом, и его серая пелена ползет над нами постоянно, очень быстро сгущаясь и приближаясь к нам.
– Две минуты, – отчетливо говорит раненый.
– Что?
– Пожар в квартире, за пять минут все горит. У нас две минуты.
– Что делать-то?
– В сортире отсиживаться. Ремер не бросит! Продержаться надо!
Тимур наконец с хрустом выламывает унитаз. Растерянно смотрит на нас.
– Выкинь его на хрен! – рявкает раненый.
– Он грязный! – возражает парень, брезгливо глядя на древний фаянс. Белоручка выпрямляется в санузле, его голова скрывается в серой пелене дыма, и тут же Тимур приседает, надсадно кашляя – хапнул дыма на вдохе.
– Выкидывай, идиот, потом отмоешься! Иначе сдохнем тут все, и никто нас мыть не будет!
Швыряю белоручке какую-то мерзкую тряпку: если это и было женским платьем, то очень давно. И он, обрадованный этим компромиссом с его чистоплюйством, заматывает унитаз тряпкой и вышвыривает сверток в комнату.
– Ногу не приматывай! – останавливает меня раненый, когда я пытаюсь примотать больную ногу к здоровой.
– Хуже будет!
– Вряд ли, а мне рабочая нога нужна. Давай в сортир тащи!
Дым заметно опустился ниже. Теперь, чтоб дышать, надо стоять на четвереньках. И жарко стало очень.
Тимур, ухватившись за подмышки, тянет бойца в санузел. Я как могу стараюсь, чтоб раненая нога поменьше шевелилась – в первобытном обществе кинжалами и копьями из острых отломков костей даже мамонтов с носорогами убивали, а тут у раненого в бедре – пучок таких костяных ножей и кинжалов, и все они уже воткнуты ему в живое мясо, а рядышком там сосуды и нервы. В самом лучшем случае при переломе бедра кровопотеря пол-литра сразу, а тут и до трех литров легко может быть. Все, втащили!
– Дверь закрывай! – продолжает командовать раненый.
Нет, не пойдет. Я после своего стремительного стриптиза как голый, а все мое разбросано там, где горит. Поспешно, на четвереньках под дымом проскакиваю эти пару метров грязнючего пола, хватаю, что подворачивается под руку – сверкнувший в глаза брелок со связкой ключей, распластанную по полу куртку и распахнутую сумку. Лицо печет нестерпимо. Все вроде забрал. Бегом на четвереньках назад, в сортир…
Хлопаем дверью. В тусклом свете фонарика, который боец выудил откуда-то из своих карманов, можно оценить обстановку. Паршивая обстановка, если честно. Под дверью щель в два пальца светит красным, и отчетливо ползет нежный пока волнистый дымок.
В санузле задымлено весьма густо, а у меня еще этот молчун в ванной скрючившийся.
– Марлю, марлю намочи! Дышать через мокрую марлю! – требовательно кашляет снизу раненый.
– У меня только спирт и йод! – огрызаюсь в ответ, хотя чую, что он прав – в гортани как перцем сыпанули и гнусно щекочет в груди – бронхи реагируют на дым, сейчас начнут бороться.
– Моча у тебя есть и у твоего барчука! Или вон кран открой, может, еще вода в стояке осталась! Да чем хочешь кхе-кхе-кхе мочи!
– Кхы-кхы, Тимур, кхы, делай, что слышал. Марля в сумке, кран сам видишь где! Фонарем сюда свети. Слышь, кхы, эй, на полу, мне свет нужен с раненым разбираться!
– Кхе, а че корячиться, все равно сдохнем!
Слышу звук полновесной затрещины и одновременно оханье Тимура и стон пошевелившегося резко раненого.
– Делай, мозг целлюлитный, не умствуй. Тогда живы будем, кхе-кхе-кхе! Не такое видали! Делай давай, давай шевелись! И не там дыши, дурик, сюда дыши из дырки! Меня подвинь, не дотянуться мне!
– Ты о чем там бредишь? Кхы-кхы-кхы…
– В канализации сейчас воздух чище, чем тут. Им дышать можно. Из этой унитазной дырки. Во, видишь, я не кашляю уже. Чем выше – тем дымнее, закон. Снизу дыши!
– Сейчас стошнит! – чуть не плачет Тимур. Городской культурный мальчик, а тут такое…
– Я тебе сблюю, сосунок! Дыши давай, не ссы, прорвемся! Медик, у тебя в куртке что ценного?
– Много всего… Кхе-кхе-кхе-кхе.
– Я сейчас все выгребаю. Слышь, надо щель внизу заткнуть под дверью.
– Рация у меня там… Кхе-кхе-кхе-кхе! И патроны!
– Принято! Эй, пацан, маски из марли мокрыми сделал?
– Вот.
– Вода осталась?
– Нет, мало было.
А кашлять-то они перестали, точно! Приседаю рядом с ними, чувствую, что из грязной круглой дырки в полу бьет холодная струя дурно пахнущего, но куда как лучшего для дыхания воздуха, чем тот, что у нас тут выше пояса. Я-то был уверен, что стоит сковырнуть унитаз, и нас тут фекалиями зальет, а оно вишь как. Значит, не врал мне мой дружок, что крысы, бывает, из унитазов вылезают.
Моя многострадальная куртка с вывернутыми пустыми карманами пинками запихивается под дверь. Перед этим Тимур, явно стесняясь, еще и мочится на нее под грозные понукания лежачего пациента.
Становится темнее, но явно дышать легче. Мокрая марля в несколько слоев тоже службу сослужила – уже не давимся изнуряющим кашлем, а так, чуть-чуть деликатно покашливаем. Перевязать свою рану боец не дает, требует, чтобы я его дружка сначала осмотрел. Ну с этим я спорить не буду – все равно самая кровопотеря у него внутренняя, лежал он довольно долго и на лестнице, и в коридоре, вот и натекло под ним немного.
– Слышь, молодой, сообрази попить, – требует снизу боец.
– Откуда я тебе возьму? – удивляется Тимур.
– Бачок видишь? Наверху, на стенке приколочен? Вот из него.
А ведь и впрямь. Тут же квартира старая, бачок еще древнего образца, с грязной ручкой на цепочке…
Вздрагиваем: совсем рядом, буквально за дверью, начинается оголтелая пальба – хаотическая и нелепая.
– Это, слышь, еще что за нах? – удивляется встревоженный боец.
– Н-не знаю… Там сейчас так горит, что разве что Терминатор может ходить.
– Фигня, Терминатор – плагиат и фантастика. Ты там патронов не оставил?
– Вот ведь! Разгрузку забыл забрать… Два рожка, ИПП, фальшфаер, еще по мелочам…
– Цельный гусь, четверть белого вина, – в тон поддразнивает раненый. – Гранат у тебя там не было?
– Нет, не было.
– И правильно. Таким только гранаты дай! Что с Молчуном?
– Это твоего дружка прозвище?
– Не поверишь – фамилия. Что с ним?
С Молчуном плохо. Я стянул с него его разгрузку, странно легкую, как мог убрал куртку, потом поменял перчатки на чистые и тут же измазал их в крови. Влетело в человека густо. Точно не разберешь при таком свете, да он еще и одетый, но пробита рука минимум в двух местах, по крепитации – похрустыванию отломанных косточек при движении – разбито плечо. Но это-то не страшно, страшно то, что и в живот ему прилетело, точно могу сказать, что два ранения в брюшную полость есть. А может, и больше – сидящего в маленькой ванне при полудохлом свете севшего фонарика осматривать непросто. С другой стороны, хоть и случайно, но такая поза ему при ранениях в живот как раз самое то.
Перевязываю раны, вешаю ему на лицо маску, невзначай как бы туром бинта приматываю челюсть. Молчун дышит, но что-то сомневаюсь я в хорошем исходе. Хотел бы ошибаться, но дыхание у него агональное… В сумке у меня одна «лягушка» с кровезаменителем. Решаю ее поставить под раненого в бедро.
– Земляк, раз ты такой опытный, сколько эта дверь гореть будет?
– Полчаса, не меньше. Квартира богатая? Хлама много? – задает странные вопросы раненый.
– Нет, скорее нищая. По опыту – алкоголики тут жили. И запах характерный.
– Это здорово, – откровенно радуется боец.
– С чего это?
– Слышь, ты сам подумай. Нищая квартира – гореть нечему. Богатая – хороший погребальный костер. Чем богаче, тем погребальный костер круче. Понимэ?
– Ну. Будем надеяться на вашего командира.
– А ваш хитрован куда делся?
– Я не знаю. Надеюсь, что жив.
Говорить не тянет. Во рту щиплет после того, как я его спиртом полоскал. Поневоле вспоминается, как Портенко вляпался.
Был у нас как раз цикл занятий по венерическим болезням. Разумеется, в КВД. Мы страшно завидовали параллельной группе – наш препод был нудным, академичным и даже такие пикантные темы, как гонорея и сифилис, разбирал сухо и дотошно, что вызывало у нас дремоту и зевоту. А вот у наших соседей преподаватель – плотный, пожилой, с щетинистой башкой, подвижный и крепкий, как лесной кабан, своим грубоватым чувством юмора делал из занятий запоминающиеся представления. Не говорю уж о том, что и больных им показано было втрое больше, чем нам.
Видно, ему стало нас жаль, и он ворвался в нашу учебную комнату, где уже все мухи передохли, и чуть не силком выволок нашего зануду и нас тоже на «свежайший классический сифилис». Мы с радостью проскочили до смотровой, где как раз снимала с себя весьма элегантную одежду очень красивая молодая женщина. Мы чуток опоздали на стриптиз, она уже сматывала чулки-сетки, а пояс и прочее уже висели на стуле.
Тут почему-то заахали наши девчонки. Оказалось, что студент Портенко из моей группы вылупил глаза по девять копеек, остолбенел и побелел лицом, как бледная поганка. Когда к нему подступились и стали трясти, щипать и тереть уши, он вынырнул из глубин своего ужаса и возопил нечленораздельное.
Выяснилось в итоге, что на перерыве, будучи заядлым курякой, бедным студентом и редкой скаредой одновременно, Портенко выскочил на лестницу, заметил там роскошную фемину и попросил докурить окурок опять же какой-то офигительной сигареты. С наслаждением употребил дармовщину – и вот наблюдает щедрую даму в дезабилье, да еще и с диагнозом первичного сифилиса на устах. У красавицы и впрямь был маленький типовой твердый шанкр на губе, точнее – на красной кайме губы, неплохо замаскированный косметикой.
Некоторое время Портенко суматошно дезинфицировали всем, чем можно, и кабан-преподаватель в этом принял деятельнейшее участие. В том числе Портенко полоскал пасть спиртом, причем так рьяно, что неделю потом обожженная слизистая отваливалась у него лоскутами. Он страдал, а все потешались. Теперь уверен, что со стороны кабана имело место одновременно и успешное вколачивание в наши головы постулата – не тяни все что попало в рот, тем более в больнице.

С удивлением обнаруживаю, что не слышу стрельбы. Шумит огонь за дверью, потрескивает что-то, мелодично сыплются стекла (наверное, и на втором этаже полопались), но стрельбы нет. Вообще.
– Слышь, медицина, я оглох или пальбы нет? – доносится с пола.
– Я тоже не слышу, – отзывается Тимур.
– Молодой! Помоги достать отсюда… Да осторожнее, зараза! И давай за водой лезь!
– Готт – Копылу. Готт – Копылу…
Снизу доносится искаженный рацией голос. Узнаю Ремера.
– Уф! Обстановка? – спрашивает он.
– Сносная. Что снаружи? – уточняю я.
– Порядок. Вы где?
– В заднице. Жилуха горит.
– Понял. Будем думать.
– Понял. Ждем.
Каюсь, связал я Молчуну ноги и руки. «Лягушку» пристроил другому. От промедола раненый не отказался, но колоть мне не дал, ампулу прибрал себе в карман. Интересное кино.
– Я себе уже вколол. Было у нас с собой.
– Неплохо живете, однако.
Рация опять оживает.
– Копыл – Готту.
– Слушаю.
– Этот хитрый, не могу его понять вообще. Он по-русски говорит или на своем толкует?
Раненый, не отрываясь от рации, спрашивает:
– Твоего приятеля не понять. Он вроде по-русски говорил?
– Ну говорил. Но он вообще полиглот.
– Давай связывайся с ним.
Наверное, от испуга, но мне удается вызвать Ильяса сразу.
И он сразу отзывается, злым неприятным голосом:
– Еехахые ухахи! Э хохихаюх!
– Друг, что с тобой? Ты по-каковски говоришь?
– Хха-хухххи! Хухы хыхыххо! Хехеххнихе!
Убедительно говорит, знакомо так выходит. Я ж не буду толковать ребятам, что после очередной идиотской рекламы убогого пива «Блинское» (там, где болван на танцполе с размаху засаживает себе бутылку с «Блинским» в пасть и изображает, пия из нее, трубача-пионера) сразу же по городу прокатилась волна одинаковых травм – подражатели ес-с-сно засаживали спьяну себе бутылкой в зубы, и передние зубы ломались и вылетали. Вот именно как Ильяс они и говорили при осмотре. Ну и педиатрическая практика, конечно, тут в помощь, наслушался фефектов фикции от фефочек.
– Я тебе сочувствую. Все понял. Говоришь по-русски, выбило передние зубы. Эти оханные чудаки тебя не понимают. Я тебя понимаю.
Совершенно предсказуемо присутствующие хренеют. Так рождаются легенды.
Так, где моя тога Скромного, но Великого? Да за дверью, где ж еще.
– Я могу говорить?
– Аха! Ох!
– Сидим в сортире горящей квартиры. Сами не вылезем.
– Хехы?
– Мы с новеньким. Совершенно. Двое, как Вовка второго января.
– Хэ хеххеее?
– Кэп где-то наверху.
Дальнейшая тирада не поддается описанию, но я легко понимаю, что речь идет о том, что пожарной команды у Ильяса в кармане нет. И за пазухой тоже.
– В пределах видимости магазин. Машины опять же. Должны быть огнетушители, – говорит Ремер.
Перевожу ответ Ильяса, который не в восторге от предложенного и требует, чтобы Ремер спустился к нему на помощь, а не сидел там как горный орел. Ремер сообщает, что из-за горящей внизу квартиры вылезти на лестницу невозможно, и он сам отсиживается в квартире наверху. Не уверен, что ответную тираду надо переводить, но все же перевожу.
Капитан тут же отзывается:
– Не переживай так. Там в магазине справа стоял здоровенный огнетушитель на тележке с колесиками. Точно помню. Этот магазинчик поджигали пару раз, вот хозяин и разошелся. Я тебя прикрою туда и оттуда, – заявляет капитан с верхотуры.
Я опять сомневаюсь, стоит ли переводить ответ нашего снайпера. Но Ремер отвечает, что он на этот раз все понял, однако не вполне согласен со сказанным в запале и раздражении. Прикрывать он все же будет, чисто на всякий случай.
– Ххоохх! – раздается из моей рации.
– Ох, чертей тебе струганых в ботинки! – злобно рычит на неловко повернувшегося салобона раненый.
– Земеля наш морфа засек, – перевожу я.
– Я слышу, – отзывается из рации раненого Ремер. – Где морф, не вижу!
– Хайееху, ха хехе хеех!
– Скажи – наверху, по стене ползет!
Тут же доносится пальба – несколько одиночных, потом очередь.
– Хихех хахехху! – удовлетворенно заявляет снайпер.
– Пипец котенку! – уверенно перевожу.
– Это я понял, – отзывается раненый.
Чем дальше, тем больше. Мне это напоминает допрос умирающего албанца в старой, но прекрасной кинокомедии «Великолепный» с Бельмондо в главной роли. Тем более что мы все тут сидящие покашливаем все-таки.
Тимур ухитряется набрать воду из бачка в кепи. Луч фонарика показывает, что она бурая из-за взбаламученной ржавчины. Пытаюсь протестовать, но раненый с видимым наслаждением длинными глотками высасывает всю это бурду.
– Слышь, медицина, не переживай, железо в организме полезно.
– Ага, типа, штыка в заднице! – огрызаюсь в ответ.
– Не, медицина, штык в заднице – это передоз.
Рация опять оживает.
– Хиххеххай! Ыху! – выдает где-то рядом шляющийся снайпер.
– Прикрывай, иду… – перевожу я.
– Идет, прикрывай! – повторяет лежащий на полу боец.
Начинают бахать одиночные сверху. Потом вроде сквозь треск огня слышу поблизости лязгающие щелчки – вот спорить готов, что это ПБ работает. Стрельба сверху заканчивается.
– Я пустой, – говорит голос Ремера.
– Хоч хаехиххь! – отзывается Ильяс. Дышит тяжело, как загнанная лошадь.
– Слышу, понял. Не согласен, но все равно пустой, – отвечает капитан.
Спохватываюсь, начинаю суетиться, прошу Тимура дозарядить магазин к ТТ, себе расстегиваю кобуру, прикидываю, как тащить раненых. Из прихожей уже доносится достаточно мощное шипение.
Потом голос Ильяса – и в рации, и за дверью выдает дуэтом:
– Хыхо ха хыхоох!
Жар за открытой дверью такой, что сразу же начинает вонять паленой шерстью, и волосы трещат. Чуть не ползком премся по расплавленному вонючему линолеуму, который липнет к одежде и жжется. Раненого с накрытым мокрой рыжей марлей лицом сначала пытаемся тащить аккуратно, но потом просто волокем абы как, тем более что в узком и тесном коридоре приходится еще и огибать здоровенный красный баллон огнетушителя на колесиках. На лестнице вроде бы чуть похолоднее, но не намного. Раненый без сознания, не вышло у нас аккуратно его по коридору протащить. Ну ладно, только оставить его одного нельзя: в дверь подъезда уже лезет зомби – толстая рыхлая неповоротливая тетка.
– Давай, держи дверь! Не забывай патроны подзаряжать! Я за вторым!
Тимур кивает, дескать, понял. Стреляет.
Ильяс уже откатился в прихожую.
Продолжает поливать струей ледяной углекислоты перед собой и, очень похоже, – собирается вон из квартиры. Но там второй раненый. Снайпер весьма выразительно говорит о перспективах Молчуна, но я прошу обдать меня струей – холодом припекает не хуже, чем огнем, и по-пластунски сигаю до сортира. Фонарик дохнет очень не вовремя, теряю секунды, выдергивая свой брелок, и вижу, что зря корячился – раненый в ванне помер. На всякий случай проверяю, как положено, вижу, что да, все.
Подхватываю с пола забытый автомат эвакуированного, напяливаю на скурчавившиеся от жара волосы мокрую кепку с остатками жижи, которая тут же течет за шиворот, потом выдергиваю из-под сидящего в ванной куртку – и он, словно разбуженный этим, начинает ворочаться. Закидываю всякие мелочи в распахнутую сумку, не теряя обратившегося из вида, кое-как прилаживаю на себя его полупустую разгрузку.
Ну со связанными руками-ногами ему встать непросто будет. Черт с ним, не мешает. Куртку на голову – и в жаровню. Я ощущаю себя почти курицей гриль, даже через ботинки печет, хотя Ильяс честно поливает и по мне шипящей белой струей, да и ползу я совсем понизу, где не так жарко все же.
– Умер!
– Хахахиий хе хуххаху!
– Все, все понял, долой отсюда!
С огромным облегчением закрываем дверь на площадку. Уфф!

– Теперь куда?
Молодой снова начинает стрелять. Волнуется, лепит по три патрона подряд.
Ильяс задумывается. Вблизи его физиономия выглядит жутковато – он успел осунуться за это время, глаза провалились, скулы вылезли, нос и губы разбиты и густо окровавлены, вспухли как у негра, рот страдальчески полуоткрыт. И я успеваю отметить, что двух передних нижних зубов у него и в помине нет, а верхние поломаны, и из одного красной короткой ниточкой висит голый нерв…
– Хаххооны хесь?
– Рожок. И к пистолету.
Удивленно смотрит.
– Разгрузка сгорела.
Качает головой. Ну если не вся укоризна мира, то добрая половина вместилась. Тычет пальцем в сторону, не то автобус имеет в виду, не то другой подъезд. Ладно, мое дело – раненого тащить. Ильяс тем временем бесцеремонно отщелкивает от моего автомата магазин, забирает его себе, потом выдергивает из обвисшей на спущенном, словно у дембеля, ремне кобуры тяжеленький пистолетный магазин. Мне сует свой пустой.
Тимур снова стреляет и уже не делает долгих перерывов. Света становится меньше, видно, «буханка» догорает.
Паршиво то, что настроение погибельное. Это самое гнусное. Моральная настроенность – великая вещь. Мы же выглядим как солдаты разгромленной армии.
Нет, я, конечно, признаю, что мы, собственно, из задницы выбрались, только вот находимся в соответствующем после покидания этой части тела виде. И я себя ловлю на мысли, что нам не справиться с зомби. Их небось у «буханки» собралась толпа; налюбуются – попрут к нам. А у нас насчет патронов ноль да хрен вдоль. И не пойму, почему не прибыла кавалерия из-за холмов. Скажем, наша охотничья команда на бронетехнике с флагами.
Чем бы себя подбодрить? Ну чтоб порвать врага на голом энтузиазме. Тут ведь любое годится. Даже прямое заблуждение, лишь бы на пользу пошло. Вон, во время обороны Севастополя наших уже почти опрокинули в одном из сражений и, чтоб совсем разгромить, бросили на русских элитные войска – зуавов. А наши спросту приняли французских зуавов за турок – шаровары такие же красные и широкие. Ну а турок всегда били, дело привычное, потому вломили и зуавам. Так что моральное состояние войск – очень важный фактор. У нас этот фактор сильно упал…
Тимур опять стреляет. Здесь на лестнице это звучит потише, чем в квартире. Но мысль о том, что еще два патрона в минус, опять же не веселит.

Попарились девушки замечательно. Вера продержалась недолго, убежала в предбанник остывать, а Ирка отвела душу. Вместе с банной негой как-то пришло умиротворенное спокойствие и мысли выстроились в ряд, хотя она и не думала вообще-то. Само получилось, как у Менделеева с водкой. Или с таблицей периодических элементов? Неважно, бог с ним, с Менделеевым.
Домывались уже вместе. Вера щедро тратила воду, и задумавшаяся Ирка слегка лопухнулась, посоветовав не сливать на себя все, а оставить в котле – скотину напоить…
– Ну или чтоб котел не лопнул от перегрева, – тут же поправилась она.
Впрочем, Вера никак не это не отреагировала.
В свою очередь, она, разумеется, тоже разглядывала свою напарницу и делала свои выводы. Пару лет назад так уж получилось, что Вера сфотографировалась в эротической фотосессии, попавшись на крючок участия в конкурсе «мисс чего-то там», и где, собственно, требовалось как одно из условий представить портфолию, в том числе и с эротикой.
Будучи неглупой девчонкой, Вера достаточно быстро поняла, что этот конкурс – очень мутное разводилово и на бабки, и с более чем темной перспективой. Остался на память портфолио да воспоминание разговора с толстым пожилым фотографом, который ее снимал. У него была четкая градация женщин в обнаженном виде, и Вере эта градация пришлась по вкусу. Теперь она всегда тут же прикидывала, как выглядит та или иная особа в натуральном виде – голяком, нагишом, голой или обнаженной. У толстяка фотографа было еще две градации – царственно и божественно обнаженной, но эти оценки для посторонних баб, по мнению Веры, никак не годились. В конце концов она не занималась фотографией, и ей было достаточно просто определить, приятно смотреть на чужое тело или лучше бы закутать это тело в рогожу или во что там раньше закутывали всякое непотребство.
По этой шкале Ирка, пожалуй, находилась между «голой» и «нагишом». Ну что ж, в этом Вера ее превосходила, а то, что напарница водит машину, имеет мужа и умеет стрелять, не так и важно. Хотя вот насчет мужа…

Муж опять дрых без задних ног. Ирка даже удивилась такой сонливости, но подумала, что это, наверное, из-за ранения. После баньки хотелось поблаженствовать, но рассиживаться никак не получалось. Вид битых джипов у входа в дом действовал на нервы, и Ирка, чуточку передохнув, отправилась к рабам. Еще и этот мертвец у входа…
Разговор вышел коротким и жестким, чего Ирка и сама от себя не ожидала.
В итоге испитой мужичишко с парой помогальщиц стал корячиться с УАЗом, остальные поволокли неудачливых фирмачей к свинарнику.
Колесо, простреленное картечью, заменили достаточно быстро. А вот с помятым радиатором началась возня. Здоровенный джип новых хозяев жизни оказался, к некоторому смущению Ирины, китайским, что сильно снизило ценность данного авто в ее глазах.
Поврежденный УАЗ она отогнала к мастерской, залив в битый радиатор воду. Дальше впору было чесать себе затылок, потому как оставить машину в мастерской было чревато – ну как эти засранцы соединят проводки напрямую и угонят агрегат… Витя сам постарался, чтобы УАЗ был максимально простым, чтобы ломаться было нечему и чинить было б проще.
Но вроде как выхода иного не получалось. Ирка решила пойти по другой дорожке и вручила пропойце в знак повышения его статуса самое плюгавое однозарядное ружье из имевшихся. Добавив к нему пяток патронов.
Хозяин мастерской принял оружие вполне равнодушно, и Ирка сильно засомневалась в правильности своего решения. Правда, она уже успела прибрать все спиртное, какое только нашли, разбираясь в куче собранного фирмачами барахла, но длительное знакомство с пьющими мужиками вынуждало относиться к ним с предельной осторожностью и подозрением. Насколько этот Валентин успел себе пропить мозги, Ирина не знала.

Хозяин мастерской тем временем закончил осмотр пострадавшей машины и вразвалочку подошел к напряженно ждущей вердикта Ирке. Не любила она автомехаников. Особенно сильно пьющих.
– Починить-то можно, только вот какое дело…
Он с намеком посмотрел на Ирину. Она игнорировала говорящий взгляд, отреагировав недовольным отрывочным:
– Да?
– Полбанки – и все моментом сделаю! – наконец разродился хозяин мастерской.
– И пол-литры тебе хватит? – внимательно оглядев этого, как его там… а, Валентина, осведомилась Ирка.
– С походом! – оживленно заблестев припухшими глазками, засуетился мужичишко.
– Ну-ка зайдем в мастерскую, чтоб публика не глазела, – заинтриговала его Ирина.
– Да момент. С удово…
Мужичишко поперхнулся, потому что, как только они зашли в полутемный амбар мастерской, жесткие и крепкие кулачки сжали ворот его замурзанной куртенки, спина больно впечаталась в стенку, а совсем рядом с его глазами злобно засверкали глаза этой сумасшедшей молодухи.
– Знаешь? Как? Укладывать? Линолеум? – И с каждым словом шмяк об стенку.
– Ты что… ты это пусти. Слушай, ты что?
– Я тебя спросила. Ты знаешь, как укладывать линолеум? Бетон скоблить умеешь?
– Какой бетон, какой линолеум? Ты что, пусти, дышать трудно!
– А я знаю. Сама в папашкиной квартире линолеум меняла. Знаешь почему?
– Да отпусти ты меня, сдурела, что ли?
Тут Валентин испугался того, что ляпнул. Он пытался хорохориться, когда в деревню явились эти молодые креативщики-фирмачи, и его избили пару раз так, как до этого не били никогда, да еще и без возможности быстрого анестезирования подручными жидкостями. Девка, которая сейчас трясла его за ворот, как такса крысу, расправилась с фирмачами круто и свирепо. И, как успели переговорить друг с другом работники корпорации, сидевшие в его сарае, опасаться ее стоило еще больше, чем молодых отморозков-предшественников. Вроде бы она была с мужем, но мужа подстрелили в самом начале, потому Валентин, видевший, как эта самая деваха возвращалась из лесу, где гонялась за подраненными фирмачами, не сомневался – убить для этой молодухи просто. И испугался. Вот реально испугался.
Но Ирка не обратила внимания на его протест. Мерно стукая о стенку перепуганного Валентина, она монотонным злым голосом вбивала ему в сознание фразы, которые он, несмотря на их простоту, воспринимал с трудом.
– Потому я меняла линолеум в папашкиной квартире, что папашка там помер. Соседи спохватились через месяц. Знаешь, что с человеком за месяц зимой в натопленной квартире происходит? Знаешь? Ни хрена ты не знаешь, сукота в ботах, ни хрена! Течет из человека – и сало, и жижа, и пена. Засыхает и впитывается. Знаешь, как выглядит засохшая кровяная пена в сале? Черная кукла вздутая на постели поперек – и запах. Знаешь, какой запах? Ни хрена не знаешь. Запах, как клей, вязкий, густой, липкий. Знаешь? Куда там! И мне, слышишь, мне пришлось самой всю квартиру убирать и ремонтировать. Своими руками, потому что мамашка тоже пьющая была, час поработает – и готова. И папашка был пьющий. И затекло от него под линолеум. Везде затекло. В бетон впиталось. Знаешь почему? Спился папашка, а красивый был мужчина, картинка… и мастер на все руки. Только запах от него в памяти и остался. Ты меня понял? Понял, спрашиваю?
– Не, не понял, извиняй, слушай. Ты к чему? А?
Ирка еще жестче впечатала мякнувшего под руками, словно сползающего по стенке хозяина мастерской.
– Мне алкоголик на хрен не нужен. В моей деревне алкоголиков не будет. Убью. Или ты автомеханик и кузнец, тогда почет тебе с уважением. Либо свиньям в радость. И не пытайся финтить. Я на папашке с мамашкой все трюки алконавтские изучила, не пропаришь. Увижу тебя пьяным – пристрелю. Честно.
Валентин почувствовал спинным хребтом – не врет. Пристрелит.
– Я твоя торпеда. Считай, что подшился и закодировался. Выпил – помер.
Ирина еще раз долбанула мужичка о стенку.
– Дошло? Угонишь машину – найду по следам. Все ясно? Канистры есть?
– Не, все забрали.
– Ладно, тогда поехали обратно.
В машине очумевший от происшедшего Валентин неожиданно сам для себя спросил:
– А с квартирой-то с папашкиной что потом было?
– С квартирой? Когда я все за полгода отремонтировала, оказалось, что папашка по завещанию оставил ее какому-то Бардадыму Будубаевичу. Близкие друзья они, оказывается, были. Кто б мог подумать.
– А ты?
– Что я… Предупредили золотозубые, чтоб и думать забыла. По документам хрен поймешь, вроде папашкина подпись. А у них все схвачено и куплено – и у ментов, и в суде… Отчего папашка умер, тоже так и не известно… По причине далеко зашедших гнилостных изменений тканей…
Ирка вздохнула и вспомнила все это дикое время, когда от нее на улице шарахались – запах мертвого отца не смывался и не выветривался… А уж в помещениях…
– Так что, Валентин, не взыщи. Водка для тебя – амба. По печенке тебе стукнуть или так обойдемся? – Ирка подпустила в голос задушевности. Вроде получилось.
Хозяин мастерской предпочел обойтись без стука в печень. И пока сливал из бака УАЗа бензин в канистры и затаскивал их в погреб «замка», сопел и думал.

Очень не ко времени начинает крутить живот. Вот только этого не хватало. Неужели все так плохо, что у меня наконец начинаются, как говаривала старшая медсестра отделения желудочно-кишечных инфекций, «месячные монструации»?
Оживает рация раненого в бедро. Голос Ремера интересуется – телимся мы или уже отелились? В ответ злобный Ильяс выдает длинную невнятную речугу и кивает мне на рацию. Вскорости обмотанный дымящейся курткой и еще какими-то мокрыми тряпками капитан скатывается большим комом вниз, о чем мы слышим заранее – по дороге он чем-то пересчитывает прутья перил.
Ну вот, все живые в сборе. Негусто осталось.
Капитан тут же забирает себе с раненого автомат, находит еще пару рожков у того в разгрузке и не то чтобы веселеет, а как-то оживает. Сбрасывает с себя парящее тряпье – шторы вроде из чьей-то квартиры.
– Ты и ты – снимаете дверь с петель, организуете вытаскивание раненого. Мы с вашим разговорчивым другом прикроем. Патроны у тебя еще есть? – Он поворачивается к Ильясу.
Ильяс отвечает своим хуххахуехаханьем.
– Молчун что? – смотрит на меня Ремер.
– Умер. Оставили в ванне.
Хорошо, что створка двери из подъезда узкая и легкая – не носилки, но все же вполне годится. Приматываем раненого теми самыми шторами, что Ремер на себя намотал для проскакивания по задымленной раскаленной лестнице: в пожаре ведь чем выше, тем жарче, и находиться на лестнице, когда внизу горит, – самоубийство. Вот он и выбил дверь в ближайшую квартиру, переждал, разжился там тряпьем, намочил и тем спасся.
– Большая часть беспокойников еще на нашу машину горящую любуются. Но она уже догорает, так что надо отсюда уносить ноги.
– Куда?
– Выполняй приказы, – отвечает мне Ремер.
– Ага. Что-то сегодня твои приказы не в тему. Да и подчиненных у тебя, капитан, не осталось. Ильяс, что делать будем? – Раскомандовался, блин, тут, на фиг, на фиг.

Ну, собственно, оно все равно так и вышло, как Ремер сказал, – они с Ильясом прикрывают, мы с Тимуром тащим импровизированные носилки. Кто как, а я не удивлен вовсе. Когда идем мимо воткнувшегося в фонарный столб нашего автобусика, Ильяс начинает возбужденно квохтать.
– А ведь действительно, двери-то закрыты, – удивляется капитан.
Не понимаю, к чему это. Конструкция с раненым неудобна, раненый тяжелый и тяжелеет с каждой минутой, а мы что-то тормозим.
Потом до меня доходит – мы выскочили из автобуса в открытые двери, Ильяс же и открыл. Остался в автобусе труп водителя, выжить ему там было никак не возможно. Но сейчас двери закрыты. Значит, кто-то их закрыл. Логично.
– А уехать на этой чертопхайке мы не можем? – с неприкрытой надеждой спрашивает наш салобон.
– Куда? Он же въехал от души. Не получится, колесико-то вон каким ибуком вывернулось, – мрачно отвечает капитан, и мы дергаем дальше, стараясь обходить, к счастью, очень редких тут мертвяков. Вот у «буханки» их точно толпа. За нами увязывается пара дохляков, но идут они с такой же скоростью, как и мы, так что пока охранители воздерживаются от пальбы.
Руки от неудобной ноши устают куда быстрее, чем от нормальных носилок. Все внимание уходит на то, чтоб не запнуться, а двор захламлен капитально, чего только не валяется, вплоть до мебели. И хорошо бы, чтоб тот стенолаз, которого уже пристрелили, оказался единственным морфом в этом районе. Черт, чуть не упал, зацепившись за раскрытый чемодан с вывалившимся оттуда шмотьем. Сзади возмущенно верещит Тимур.
Ага. Мы уже у подъезда. Парочка прикрывающих проскальзывает внутрь, тут же хлопают выстрелы из ПБ – ни фига он не бесшумный, он просто гораздо тише, а лязгает достаточно громко. К нам идут несколько зомби, стоявших неподалеку, трое вроде всего. Нет, четверо, один вон у стенки полулежал, а сейчас начал подниматься. Все, пора в домик.
Дверь в подъезд закрываю с несказанным облегчением.

Квартира на третьем этаже, хозяева тут были, но мы их оттащили на лестницу, пожилая пара, пенсионеры видно.
Раненого уже привычно размещаем в санузле. Почему-то это помещение кажется самым безопасным. Места хватит еще для одного человека – и остается молодой. По-моему, он здорово опасается, что мы его там и оставим, а сами улепетнем. Но заботливость Ремера по отношению к последнему из его группы и наставительное хахеахуание Ильяса, пытающегося втолковать салабону, что надо делать, немного успокаивают нашего новичка.
Я заглядываю в комнату, и мои ноги взлетают вверх – я хряпаюсь спиной и башкой об пол. Какая-то круглая фигня раскатилась под башмаками, чудом не убился. Оказывается, на полу рассыпано два десятка стеариновых свечей. Вот это замечательно, очень к месту. Во всяком случае, мне так кажется. Работать с раненым при освещении десятью свечками куда как приятнее. Да и пришедший в себя раненый отмечает это. А я отмечаю, что перешел парень из первой стадии шока в торпидную.
Можно перевести дух. Только ненадолго – я уже понял, что мы остались без связи и потому вызвать помощь не можем. Ильяс, видимо, надеялся на легкую и вкусную халтурку и потому не потащил с нами ботана-связиста, а рация Ремера так и осталась в сгоревшей машине. Значит, надо выкручиваться самим.
Прикидываю, что у меня в наличии один патрон в «калаше», обойма в пистолете да в «малыше» пяток патронов. О, в сумке имеется еще пара пачек к пистолету. Спрашиваю Тимура, что есть у него. У него шесть патронов. Нет, определенно с пакистанским ТТ какая-то чертовщина творится: как ни доходит до него дело, так в нем шесть патронов.
Стрелки прикидывают, что у них. Кошачьи слезы получаются. По паре магазинов на ствол. Ильяс еще находит у себя несколько самоделок-зачинок. Грустно хыкает.
Перетряхиваем все карманы. В стыренной мной у Молчуна разгрузке три пустых магазина к его «валу» и один полный. Толку-то от этого, сам «вал» неведомо где.
– Тимур, ты когда Молчуна из автобуса тянул, автомат его с собой взял? – спрашиваю напарника.
– Нет, я его даже и не видел.
– Ясно, значит, ствол там так и лежит.
– Это хорошо? – осведомляется новичок.
– А черт его знает. Бесшумка – вещь хорошая, только патронов шиш. Два магазина – это для киллера хорошо, а в нашем положении…
– В автобусе рация должна быть. Только мне, судя по засаде на мою группу, лучше не отсвечивать, – мрачно говорит Ремер.
– Хы хохех хоххохь хыхыхь, – выдает Ильяс и дергается. Видно, неосторожно зацепил голый нерв.
– Да, ваши бы тут в самый раз пришлись бы…
– Хохли? – спрашивает, тяжело поднимаясь, наш снайпер.
– Хохли, – в тон ему отвечает Ремер и тоже встает.
– Я с вами пойду. В три ствола все же легче, если что, – говорю им.
Физиономии обоих – что капитана, что нашего командира – выражают сильное сомнение в том, что мой третий ствол шибко им поможет, но тем не менее явных возражений нет.
Так втроем и выкатываемся. Первый пункт назначения – автобус. Около него уже собралось штук пять зомби. Ясно, чуют кровищу от водителя. Ильяс (вот в принципе он нынче у нас «старшой», но не подходит к нему это звание), походя и словно бы немного рисуясь, снимает их, и мы заглядываем в кабину, благо стекла высыпались. Совершенно неожиданно слышим из кабины не то бормотание, не то молитву.
– О, да ты живой? – удивленно-радостно тихонько восклицает капитан.
– Кто здесь? – откликается водитель.
– Как считаешь?
– Вы, да?
– А то кто еще? Ладно, двери открывай!
Я вижу испуганную физиономию водилы – убедился, что это мы. Сильно не высовывается. Наконец передняя дверь открывается. Лезем в салон. Ильяс сшибает увязавшегося за нами мужика в майке и трусах.
То, как уцелел под шквалом пуль водитель, становится понятным очень скоро – этот жучище спер два куска брони с завода и устроил себе импровизированную бронеспинку и дверцу защитил тоже. Он успел залечь, видно, трепаный хвост, но недоглядел – въехал автобусом в столб, и его прижало мятым железом. Очень похоже, что левая нога сломана в голени.
Его рация тоже гавкнулась – висела на уровне головы, а там все в дырах. Короче, связи как не было, так и нет.
– Ху хо? – спрашивает меня Ильяс. Он, как это ни странно, не слишком огорчился тому, что связи нет. Мне так кажется, что на фоне его грусти по поводу упущенной выгоды остальное не суть и важно.
– Что, оставляем раненых и выбираемся сами?
Отрицающе мотает башкой. Делает успокаивающий жест рукой и стучит пальцем по часам. Показывает шесть пальцев…

Водителя приходится выковыривать долго. Ногу ему сломало и зажало, и мне приходится корячиться. Лежа на полу, ставлю опять же какую-то дощечку-фанерку, бинтую, стараясь зафиксировать голень, потому как точно помню – тащить зажатого в машине без фиксации повреждений нельзя. Да и вообще тащить нельзя. Потом отжимаем мятое железо домкратом, пока получилось – взопрели. Наконец вытащили бедолагу из кабины. По уму надо бы ему еще и шею воротником подстраховать, но делать воротник мне не из чего, а башкой водитель вертит исправно.
Ремер просит отдать ему магазины к «валу». Ильяс кивает. Отдаю.
Стемнело уже совсем. И «буханка» догорела.
Подхватив охающего и причитающего водилу на закорки, тащу его под прикрытием в занятую нами квартиру. Раз начальство не шибко переживает, значит, знает, что делает…
Мне поручают дежурить ближние два часа. Вместе с Ремером.
Остальные валятся дрыхать. Ильяс, перед тем как отойти ко сну, выщелкивает из магазина и передает мне пяток патронов к АК. Мол, если морф полезет в окно, ты все равно больше ничего сделать не успеешь.

Утро 12-го дня Беды

Судя по всему, прибывший БТР, который осторожно остановился поодаль от разбитого автобуса, не стал для Ильяса неожиданностью. Видно, хитрый снайпер все же растолковал нашим ребятам, куда собирается, и, когда мы не вернулись вовремя, они с утра пораньше прискакали нам на помощь, заодно войдя в радиус действия наших переговорок.
Это подтверждает Вовка. Вчера было не до того, а вот сейчас очень приятно, что наши снова поблизости. Да еще и на таком железе. Железо, правда, так себе – очень потрепанный семидесятый, да еще и дымит двигателем изрядно.
Самое сложное в нашем отъезде из этого чертова поселка – запихивание раненых в БТР. С водилой еще куда ни шло, а вот парня с переломом бедра как ни стараемся, а все же немилосердно кантуем, больно ему, да и за ночь он сильно сдал. Прибинтовал я ему больную ногу к здоровой, уже не спорил больше.
Пока я с ним занимаюсь, мужики что-то ожесточенно обсуждают, сидя на броне сверху. Потом зовут меня. В бронетранспортере остается только Серега на пулеметах да наш новичок, который неожиданно для меня засыпает сном младенца. Салобон, что еще скажешь.
Получается, однако, не слишком радужная ситуация. Группу Ремера его начальство явно списало да еще и вывело под засаду. Чья засада – неясно. Видно, что балбесы, недотумкавшие занять позиции повыше и отрезать нас от дома, да и оружие жидковатое у них было. Хотя это наш автобус засадникам карты спутал, без раненого явилась бы пешая группа или на одной машине – справились бы. Что за задачка была у группы, неясно. И говорить об этом капитан категорически не хочет, но, судя по кислому виду Ремера, только сейчас до него дошло – с задания его никто не ждал. То, что его бойцы ухитрились выжить, не было запланировано, слишком уж хорошо подготовлены оказались. А парень, получивший пулю в позвоночник, заставил своего командира искать срочно помощи, нарушая в общем-то принятые правила, тем более что про больничку в Кронштадте известно было широко.
Вот тут и мы встряли, когда Ремер кинулся за медициной и наскочил на нашего хитромудрого командира. Ильясу явно было обещано что-то подобное золотым горам, раз он в это дело вляпался, еще и угнав попавшуюся на глаза санитарную «буханку». В итоге группу капитана Ремера стоит считать погибшей в полном составе и помалкивать на эту тему, потому что чужие разборки нам не нужны, а сам капитан явно не рассчитывает победить, кинувшись прямо сейчас разбираться с подлыми предателями.
М-да, непросто у них там…
Ребята наши тоже не слишком афишировали свой выезд – формально «охоткоманда» убыла для проверки важной развединформации. Так что мы по-быстрому разберемся с задачкой и сгрузим раненых как своих, а Ремера пока прикроем. Вояка он дельный, пригодится. Интриган из него явно никакой, и это тоже хорошо. Нам интриганов не надо, мы сами интриганы.
Но он просит задержаться – своих ребят похоронить и разобраться, кто тут засаду устроил. Ильяс морщится, но кивает. Благо патронов в БТР хватает, теперь не на единицы счет идет.
Зомби оказывается не так много, как ночью показалось, сотни полторы всего. Для нескольких стрелков довольно простая задача, тем более не шустеры тут, обычные.
Для такого дела будят Тимура и наконец вручают ему ствол. В БТР две новенькие двустволки-вертикалки и картечи для них в комплекте. Надо полагать, с того склада, который наши разгружали, пока мы тут болтались. Обидеться он не успевает, приходится в срочном порядке отстреливать зомбаков.
Мы с Ремером вытаскиваем из выгоревшей квартиры Молчуна. Странно, но он еще шевелится, хотя температура там была приличной, и от двери в санузел практически осталась узкая полоска внизу. Упокоить обгорелого приходится мне. Потом тянем страшно пахнущее тело в остов «буханки», где еще два таких же жутких черных мертвяка.
Потом Ильяс с ребятами подцепляют на буксир этот гроб на колесах и, скрежеща по асфальту, тащат долой из поселка.
Похоронить, правда, не получается – я не даю. Лопата на БТР всего одна, грунт мерзлый, а парень с перебитой бедренной костью вся тяжелеет и тяжелеет. Когда будет возможность и несколько лопат с ломом – вернемся. Капитан, хоть и серьезный вроде человек, обращается к своим товарищам, словно они живы и могут его понимать, извиняется, что не может все сделать по-людски. Ну они поймут, что Копылу помощь нужна сейчас больше.
Запоминаем место, где оставили жуткую обгорелую железяку с такими же останками, засекаем ориентиры, делаем точку на карте.
И едем. В самый последний момент Ремер притаскивает два рюкзака, три ПП «кедр», одну АКСУ, кучу магазинов и какие-то вещички. А вот машину, на которой прикатили сюда его обидчики, найти ему не удалось.
Меня все-таки разобрало в начале пути. Требую остановиться, благо вокруг безлюдный пустырь. Отбежать далеко не успел, да еще Вовку попросил присмотреть: человек во время такого дела совершенно беззащитен, языка брать в сортире – самое лучшее, а уж когда вокруг зомби и всякая дохлая живность, то и тем паче. Пошлый Вовка глумливо комментирует мои действия и высказывает мысль, что у порядочных людей медвежья болезнь случается вовремя, когда страшно, а вот у всяких тормозов – не пойми когда. Ребята, вылезшие на броню, посмеиваются. Тоже мне шоу нашли. Впрочем, когда служил, загнали нашу часть в волгоградские степи, холодрыга, снег как пенопласт и ветер гнусный. Я на охране пасусь, дружок мой, писарь из штабного кунга, вылез свежего воздуха тяпнуть. Невыспавшийся, как и я. Стоим, лениво переговариваемся и, как положено в нормальном стаде коровьем, тупо смотрим на единственное движущееся пятно – мотострелок решил погадить и для того отошел от колонны. И что-то оборачивается и идет, оборачивается и идет. Ну а мы лениво болтаем и смотрим. Единственный двигающийся объект на белой ровной как стол степи. Потом вдруг писарь фыркнул и тихо толкнул меня в бок. Я стряхнул с себя сонную одурь, гляжу, вокруг уже человек двадцать собралось: и солдаперы, и офицеры, и даже связистки – все, кто мимо шел и увидел нас. И все на наш манер на этого мотострелка таращились, стадный инстинкт, никуда не денешься. Бедняга мотострелок в последний раз обернулся, обреченно махнул рукой и уселся на виду у всех. Толпа словно проснулась от гипноза и, конфузясь, рассосалась.
Вовка, высунувшись из люка, начинает комментировать мои действия, ставит ящик пива против пробки, что я сейчас начну гнусно оскорблять присутствующих как действием, так и словами.
Огрызаюсь, что это вполне нормальная реакция на страховидную его морду – он с утречка успел перепачкаться в каких-то нигролах.
Что хорошо, вода у него есть. Потом мирно умываемся.
Пузо по-прежнему крутит, потому приходится сразу же копаться в сумке, переходя в режим паровоза. Когда расстройство кишечника, проще всего нажраться активированного угля и пить воду понемногу, но часто. Добавляю себе еще капсулу имодиума. Теперь денек не жрать, и все в норму придет.
Андрей сообщает, что мой братец просил передать: авиетка сегодня летит в час дня.
М-да, ни черта не успею – только-только прибыть. Мы, оказывается, едем сейчас на Ленинский проспект, к станции метро. У начальства появилась инфа, что вроде в метро не все помре. Вроде бы и там анклавы уцелевших есть, другое дело, что информация мутная и невнятная. Вот наши и подписались заскочить глянуть.
Перед отправлением представили новых – Ремера да Тимура, познакомились. И салобон тут же опять уснул. Я в армии тоже так умел – где сел, там и спишь. Ремер, наоборот, занялся делом: в трофейном рюкзаке нашел кучу пачек с патронами, набивает магазины пистолетов-пулеметов. Их неожиданно много – десятка два.
Вспоминаю, что Ильясу ПБ не понадобится в ближайшее время, да и вообще он мой. Мне кажется, что начальство неохотно возвращает мне железяку, но все же возвращает.
Прошу у Ремера патронов. Я же вижу, что у него как раз такие – для ПМ.
Он смотрит на меня, отрицательно качает головой.
Жадная скотина!
Начинаю возбухать, он кидает мне пару патронов. Серые, покрытые полимером гильзы, немного остроконечные пули. Отлично влезают в обойму.
Но Ремер придвигается поближе и говорит:
– Не порть пистоль! Это ж ППО!
– Они же одинаковые!
– Чертей охапка! Повышенная мощность разбивает ПМ вдрызг. Только для пистолетов-пулеметов, да и вообще патрон грубый. Одно слово – патрон правоохранительных органов. Вот и на донце ППО написано, видишь?
Вроде вижу. Вынимаю из обоймы чужаков. Хорошо, у ребят оказывается небольшой носимый запасец – четыре пачки к ПМ. Забираю себе и доснаряжаюсь. Потом Ильяс, побубнив нечто, что я стараюсь пропустить мимо ушей, но вообще-то понимаю, – речь идет о страшной потере для нашей группы, о моей разгрузке с магазинами, – перекидывает мне свою разгрузку. С царского плеча шуба, подарок офигенный, как же. Только я уверен, что у хитрого командира есть в запасе разгрузка и получше.
К «калашу» патроны тоже есть, сидим щелкаем. Разгрузка тяжелеет от набитых магазинов, но это очень приятная тяжесть, успел уже убедиться – чем меньше остается патронов, тем больше становится беспокойство.
Ребята рассказывают, что прибрали кучу охотничьих ружей с боеприпасом. В ответ излагаю (как самый болтливый из всех уцелевших) про наши приключения здесь, по возможности опуская все, что касается самого задания и группы Ремера, сугубо с точки зрения штатской шляпы. Водитель автобуса хотя и дремлет вроде (да и должен дремать, я его таки угостил добре, обезболил и успокоил), а все же лишние и чужие уши. Я не знаю, как его нанял Ильяс, скорее всего чуж чуженин.
Слушают со вниманием. Неожиданно оживление вызывает возвращение пакистанского ТТ.
Ремер, ухмыляясь, показывает нам странную фигню. Пуля воткнута в серую гильзу косо. Откровенно косо.
Удивляемся, зачем он вещь испортил.
Он отвечает:
– Патрон правоохранительных органов – вещь странная, брак с перекосами пуль, незавальцованным свинцом в пуле и так далее. Полно такого. А в ПМ ухитряется при перезарядке встать задом наперед. И на пять-шесть пачек один-два патрона с браком. Так что портить незачем, и так попорчено.
– А ты-то откуда это все знаешь? Ты ж не мент?
– По роду службы положено про оружие знать. Тут лишних знаний нет и быть не может. А ментов знакомых хватало, много кто жаловался. У них в ведомстве пистолетов, этим патроном угробленных, полно.
– А кстати, те, кто на нас напал, не менты, случаем, были?
– Один точно в ментовском наряде. Трое других не пойми кто. Но оружие явно из ментовского арсенала. А что?
– Дык среди людоедов на заводе тоже ментов полно было.
– Слышал, как же. Только тут сказать сложно. Публика по интересам скорее разбежалась не по министерствам. Мое начальство… Тоже людоеды получаются, не так формально, но практически то же.
Ремер замолкает, продолжает вставлять в магазин серые патрончики с поблескивающими пулями.
Попытки разобраться, куда мы едем, проваливаются. И меня сморило в итоге.

Разбудили, когда подошли к станции метро. Вовка вывернулся не пойми откуда. Видны опять же типовые хрущевки. Я сначала даже подумал, что мы обратно вернулись.
– Это мы где, а?
– У охотничьего магазина «Дуэль».
– Саша, нет такого магазина, а этот называется «Дуплет».
– О, точно, Серега, «Дуплет»
Гы, а я ведь в этом магазине бывал. Точно-точно. Коллеге зачесалось купить тут нож, а я за компанию поехал. Ну я-то к ножам спокойно отношусь, а коллега – сам их и делает. Нет, клинки не кует, а вот ручку под свою руку отладить, это его хлебом не корми. Он узнал, что в этом магазине полуфабрикатно продаются клинки отдельно, а всякие «сделай сам ручку для ножа» – отдельно. Ну мы и похряли. Потому как коллега мой если чего захочет (особенно новый нож купить), то девиз один: «Вынь да положь!»
Нет, я особенно над ним и не глумился. Только с собой таскаю обычный строительно-хозяйственный фискарс, легкий и удобный. Потому если и потеряю, не жаль будет. Не то что моему коллеге, любимый дорогущий нож которого булькнул в Ладогу в самый неожиданный момент.
Магазинчик оказался спрятанным за развеселейшей раскраски двухэтажным злачным зданьицем – вроде бы игорным клубом.
Вошли из проулочка. Оказалось, что магазин занимает два этажа в жилой многоэтажке. На первом всякое неинтересное для меня – рыбалка да одежка, а на втором – охота и оружие. Симпатично все так, аккуратно. А дальше понеслось таким образом, что в итоге я потом пошел добывать себе разрешение на травматики: как-то незаметно втянулся в разговор с продавцом, да еще и коллега стал выбирать себе очередную игрушку после того, как купил набор для очередного ножа. Клинки там и впрямь продавались отдельно, и продавец, крепкий, невысокий, с немецким ремнем-готмитунсом на подтянутом мускулистом пузе, так пел славу ножам, что еще немного, и даже я бы соблазнился.
А потом приятель перебирал травматики. И тут даже я как-то загорелся. Не, я понимаю, что это фигня, особенно сейчас, когда такое кругом, но даже калечный пистолет с убогими поражающими характеристиками вызвал… А вот как это описать – ощущение оружия в ладони? Да никак не опишешь. Как описать ощущение прикосновения к женскому телу? К груди, например? Тут либо человек это в руке держал – тогда поймет сразу. Либо не держал – и тогда хоть тома пиши, не опишешь. Для женщин в основном их большинстве вообще непонятно, для мужчин – сейчас, пожалуй, тоже. Это ж не бутылка пива.
Но это я отвлекся. Короче говоря, продавцы там оказались непривычно отзывчивыми, и я восчуял. Только не решил сразу, чего именно хочу. Спокойный сероглазый продавец убедительно расписал все плюсы и минусы травматиков – и глаза разбежались. Правда, к стыду своему, больше к ним не ездил – далеко очень. Потому и терроризировал сотрудников Николаича, их-то магазинчик, хоть и помельче, и выбором победнее, был ближе, а я ленивый. И после работы сильно помогало прийти в себя – зайти к ним и пообщаться. Вот покупать поперся бы в «Дуплет», у них цены ниже показались. А я хоть ленивый, но и жадный в придачу.
– Может, на крышу забраться? – спрашивает Ремер Ильяса. Ну да, тут же этот игорный клуб, вон лесенка ведет.
Ильяс мотает башкой. Вовка аккуратно пропихивает БТР в проулок и мягко выкатывается на Ленинский проспект.
Серега присвистывает.
Широкий Ленинский проспект забит машинами. Они заполонили и проезжую часть, и газоны, и тротуар. Пробка мощнейшая. Как мне видно, в основном легковушки. Но Серега свистит не поэтому. Про пробку ребята явно были в курсе, Вовка и вертелся по дворам, пробираясь. Причина свиста становится мне понятна. Машины грубо сдвинуты и свалены в кучу каким-то дорожным агрегатом – не то грейдером, не то еще чем-то таким же мощным. Расчищенная таким образом площадка как раз тянется от того проулка, где магазинчик, до одного из четырех входов на станцию – самого ближнего. Она вся покрыта странно знакомым слоем: вижу разрозненные обглоданные кости, лохмотья и неприлично веселенькие цветастые яркие гильзы.
– Похоже, эвакуировались они действительно в метро, – замечает повертевший башенкой Серега.
– Зомби мало, – говорит Саша, глядящий с другого борта.
– Зомби мало. Шустеров много, – поправляет Вовка.
– И пугливые. В момент попрятались, уважают, – заканчивает Серега.
– Ну раз шустриков много, значит, морфов нет.
– Это бабка надвое сказала.
– Охухие хихихе?
Некоторое время присматриваемся все. Нет, на площадке оружия не видно. Стрельба тут была злобная, гильз полно самых разных, но ружей не видно ни единого. Вовка специально подъезжает к лестнице вниз в переход. Там то же самое, но опять же – ружья не валяются.
– Похоже, они все стволы пользовали. А у них тут полторы сотни стволов было, самое малое. Если кого и потеряли, то все равно стволы утащили.
– А дальше как?
– Черт их знает. Но вообще-то если по уму, может, на станции и была толпа зомбаков, то в полста стволов зачистить туповатых новообратившихся – невелика проблема. А даже для шустеров в метро без жетона влезть непросто, особенно если двери перекрыть.
– Ну полторы сотни стрелков так сразу не соберешь, – начинаю я, но Серега меня осекает.
– Не нужно полторы сотни стрелков. Можно меньше. Главное, чтобы заряжальщики были. Тогда стрелок может быть один на пяток стволов и молотить будет как пулемет. Вся задержка в заряжании, а если заряжает помогала, то скорострельность военная будет. Тридцать стрелков вполне набрать могли. Особенно если прочухали, что уже не вывезти по поверхности. Тогда им дорога одна оставалась – в метро идти пешком, а там по тоннелям. Вполне себе шанс. Ага. А потом анклавы организовывать и жить под землей двадцать лет, как в модных фэнтези… Свиней разводить, грибы, патроны как деньги пользовать…
– Всяко видно, что они туда зашли. И вроде без особых потерь. Иначе бы стволы валялись тут. В общем можно докладывать. Ясна картина.
– Ну я надеюсь, что мы туда в тоннель не полезем? – осторожно спрашиваю я.
– Мы ж не деревянные. Нечего нам там делать. Вот глянуть, что в магазине уцелело, стоит.
– Да вы сдурели, ребята! Они уж точно все уволокли, что смогли! – удивляется Ремер.
– Оружие, боеприпасы, одежду, фонарики, оптику и всякое снаряжение – да, уволокли. Но у них рыбачье снаряжение было неплохое. Его они в метро всяко не поперли, не до того им было. Нам в Петропавловке, да хоть и Кронштадте очень может пригодиться.
– Будем рисковать шкурой из-за удочек?
– Гм… А вот ты из-за чего шкурой рисковал? Всегда по делу?
Мне кажется, что Ремер очень бы не против дать под зад пихнувшему по больному месту Сереге, но он сдерживается.
– Не вижу особенно угрозы для шкуры. Если в магазине у них никого злобного не осталось, то тут особенно и напасть неоткуда.
– Стенолазы с балконов дома или с крыши клуба. Прыгуны легко могут быть.
– Не исключено. Но уж больно шустеров много. Вряд ли на морфа хватило бы харча.
– Может, с торца залезем, там у них аварийный ход?
– И чем железную дверь ломать будешь? Пальцем?
– У нас есть приятный струмент.
И Саша вытаскивает набор «Юного взломщика», который на Монетном дворе сделали. Тот самый, с гидравликой и прибамбасами.
В итоге жадные инстинкты моих компаньонов пересиливают здравый смысл. Правда, пара башенных пулеметов да ручник, выданный Ремеру, да Ильяс с Андреем… Короче говоря, я не завидую тем, кто полезет нас жрать. Хотя бы и стенолаз или там прыгун. Все это хорошо, только вот таскательная сила – опять я да молодые Саша с новонабранным Тимуром.
Дверь, до которой мы добираемся по металлической лесенке, присобаченной прямо к стене, взламывается не без труда. Ремер с пулеметом и Ильяс просачиваются внутрь. Возвращаются быстро. Чисто внутри. И пахнет приятно – пылью, оружейным маслом, никакого ацетона.
К нашему удивлению, в магазине есть свет. Поэтому голые полки и витрины как-то особенно голы. До неприличия. Магазин пустой, даже с манекенов снято все. Пустые подсобки. Правда, все же рыболовного снаряжения удается набрать, как и предполагалось, да еще в целости все резиноплюи, травматики и большая часть пневматического оружия. Винтовки отсутствуют, их утащили. А вот пистолеты на месте, да и пулек-шариков достаточно, как и баллончиков со сжатым газом. Еще куча всяких кобур и чехлов, но это, пожалуй, и все. Сейф стоит распахнутый нараспашку. Ворох всяких бумажек на полу.
– Это-то на хрена таскать? – возмущается Тимур, и я в душе с ним согласен.
– Хаххаех! – по-командирски велит Ильяс. Ну раз «таскаем», то «таскаем».
Мало ему этого. Он находит еще несколько картонных коробок с искалеченными наганами – сигнальные, шумовые под капсюль «Жевело». Совсем явная никчемушность. Но тащу и их.
За все время, пока мы тут корячимся, на улице всего с десяток выстрелов раздается. Несколько зомби вылезли. Не шустеров – те как раз попрятались еще тщательнее.
Жалкое мародерство какое-то вышло. Ну и зачем нам вся эта чушь? Удочки-то ладно, блесны-лески, а вся эта псевдооружейная муть?
Спрашиваю сидящего рядом Андрея.
– Пригодится. Особенно для обучения подрастающего поколения. Привыкают пусть к оружию. Пока к такому. Зато не покалечатся. Хотя, конечно, фигня. Но мы убедились, что коллеги утащили из магазина достаточно, чтобы пробить себе дорогу и продержаться какое-то время. Уже хорошо. И ушло их вместе со всякими носильщиками и заряжающими не меньше сотни, а то, может, и полторы. Это достаточная сила.
Все равно что-то не верится мне, что у нас под землей громадный подземный лабиринт. Грунт у нас не тот, что в Москве, плывуна много, а это значит, что всяких таинственных заброшенных тоннелей и подземных ходов тут нет. Все, что не обслуживается, затопит очень быстро. Как при Собчаке затопило кусок перегона между Лесной и Мужества… Но вообще склады НЗ в метро быть должны… То есть они были раньше, а вот что сейчас – демократизировано ли полностью или еще нет, никому не ведомо.
– Ты вроде сегодня летишь? – спрашивает меня Андрей.
– Надеюсь, что да.
– Мы тут тебе приданое набрали. Если все в порядке и родителей вывезешь, стоит откупного остающимся старикам в деревне дать. Мы тут приготовили три одностволки ИЖ-18 со сменными стволами да патронов мешок. Патроны, правда, не под зомби подготовлены, дисперсанты. И еще всякого из набора Робинзона – соль, спички, сахар, мука. У Николаича забрать надо, он собирал. А от нас вот коробка с рыболовной снастью. Рыба там у вас есть?
Несколько секунд тщеславие борется с любопытством, потом падает на обе лопатки, и я спрашиваю про дисперсант. Первый раз такое слышу. Ну то есть дисперсия, дисперсант у Лема – это я помню, а при чем тут охотничьи патроны?
Оказывается, все просто. Когда не нужна хорошая кучность, патрон готовят так, чтобы он дробь разбрасывал сильнее – по птице вблизи, например, хорошо выходит. М-да, в нашем положении это бесполезняк, а охотиться вполне пойдет. Так-то ИЖ-18 годная машина. Я вспоминаю, как мы пользовали «гаубицу» покойного (или пока – беспокойного) Сан Саныча. Выручила она нас тогда.
Вовка тем временем заканчивает вертеть бронетранспортер вправо-влево, и мы едем наконец по какой-то второстепенной, но все же дороге. До меня доходит, что если все срастется, то сегодня я увижу родителей. Обжигает холодом – могу и не увидеть, хотя бы, например, вылета не будет. А если и будет, то как там сесть? Там же все в снегу. Тут-то почистить взлетную полосу не проблема, а там все как есть. Не сядет самолетик. Кидать мешки с оружием и мукой на лету? Представляю, что там на мерзлой земле образуется… Черт, не подумал раньше, а теперь и времени нету. Может еще и хуже быть, но об этом и думать неохота вообще. Запретил я себе об этом думать.
Все, не думаю. Вообще.
Вместо этого напускаюсь на оплошавшего Тимура, который неудачно держит данную ему двустволку:
– Ты ствол должен держать так, чтобы никого не зацепить, если стрельнешь. Первейшее правило!
– Так он у меня не заряжен, – огрызается салобон.
Мне приходится рассказать ему, как в далеком прошлом, когда я еще копал немецкие блиндажи, моего друга чуть не убил наш общий знакомый. Конат чуть не застрелил Борова, когда нам взбрендило в голову собрать идеального сохрана К-98. Для этого тщательно отбирались наиболее сохранившиеся детали от разных карабинов. Тут таилась засада – вроде бы одинаковые «маузеры» оказались разными, в долях миллиметров, но разными. Подгонка шла с трудностями. Вот в ходе этой подгонки ствольной коробки к стволу и корячились мои приятели. Патрон – единственный на тот момент трассер – упорно не лез. Наконец удалось подогнать одно к другому, и стали возиться с магазином. Разумеется, этот патрон то вставлялся, то вынимался. Комнатка у Коната была маленькая, и потому Боров сидел на кровати, а Конат напротив на табуретке. Как раз на тот момент железный остов карабина был в руках у Коната. Увидев, что ствол смотрит ему прямо в пузо, Боров решительно отвел его рукой в сторону.
– Ты что, меня кретином считаешь? – вспылил Конат. – В стволе нет патрона!
– А все равно не надо! – Боров, когда хотел, мог тоже упереться.
– Ах, так! Смотри!
Дальше все произошло стремительно – Конат нажал на спуск, оглушительно ударило по ушам, простыню перечеркнула черная, по словам Борова, молния, а из стены ударил фонтан зеленого огня.
Боров на автомате тут же заткнул этот фонтан подушкой. Завоняло палеными перьями.
В запертую дверь стала ломиться мама Коната с вопросом:
– Мальчики, вы живы?
– Да, мам, это детонатор хлопнул! – ответил Конат.
– Что-то больно сильно! – заметила опытная мама.
– Показалось! – возразил Конат, несколько сбледнувший с лица, но не потерявший хладнокровия.
Боров отнял тлеющую подушку от стены. Из бетона торчал задний кончик трассирующей пули и кинематографично дымился. Подушку залили водой из графина и задумались.
Самое кислое было на кровати. Мы, конечно, все знали, что пуля из винтовки крутится вокруг своей оси. Но как-то по кроватям не стреляли, и то, что приятели увидели, сильно их удивило. Пуля прошла вскользь, зацепив простыню и матрас. При этом она словно постаралась намотать на себя тряпки, но это у нее не вышло. В итоге простыня была изодрана затейливым образом – словно как тигровая шкура получилась: неровная прямая дыра как хребтина и отходящие от нее вбок разрывы как полосы. Залатать такое было невозможно. Пришлось судорожно искать замены простыне и подушке. Матрас потом зашили… Так что экстерриториальность комнаты Коната еще некоторое время сохранялась, и мама туда без спросу не заходила – мальчик взрослый уже, как же…
Правда, это тоже кончилось таким же заковыристым образом, как все, что вытворял Конат. Он нашел совершенно сохранившийся ППС-42. В магазине еще было три патрончика. Надо заметить, что в отличие от винтовочных патронов, где пули в гильзе обжимались плотно по всей окружности, тэтэшки были как эрзац – пуля в гильзе держалась за счет трех точечных вдавлений. Вода в такие патроны попадала на раз, и все тэтэшки, которые я видел, были сырые, даже мелкий игольчатый порох в них обычно был не только мокрым, но и зеленым от окислов…
Разумеется, в сухих цинках патроны были нормальные, но поди найди непочатые цинки…
Конат тоже это знал, и тут его после разборки и чистки судаева черт дернул.
Он потом сам не мог объяснить, с какого это ему понадобилось лезть на рожон, но он решил опробовать машинку, не выходя из квартиры. Захотел – сделал.
Целью был избран бабкин окованный жестью сундук со «смертным». Сундук был из толстых досок, и Конат почему-то решил, что пуля застрянет в стенке. Если сработает…
Сработали короткой очередью все три патрона. Все три пули прошибли стенку и ушли в бабкино приданое.
Бабку же на следующий день понесло перебрать тряпочки и переложить их лавандой – для запаха и от моли… Внучок оказался самой могучей молью за всю бабкину жизнь – пульки изрядно проскочили в тряпках, разорвав их так, что помянутая ранее простыня была образцом целости и сохранности.
Это послужило последней каплей терпению и матери, и бабушки. Замок с комнаты был торжественно свинчен, а Конат похвастался нам еще более причудливыми синяками, в которых на этот раз угадывались отпечатки кожуха ППС. Мать гонялась за сыном вокруг стола и лупила его ППС.
– Хорошо еще, что приклад не отомкнула… – заметил на это Боров.
Насчет приклада – это верно замечено. Приклад – сильная штука…

Салобон Тимур мотает башкой, но ствол приводит в нейтральное положение.
Ладно. Едем.
На берегу, где уже развернут временный пункт для переправы, прощаюсь с ребятами. Они укатывают на завод, а мне оформлять троих раненых – бюрократия уже корни пустила, поэтому без пропуска в Кронштадт не пустят, как в старые добрые времена. Хорошо еще разрешения на ношение оружия не ввели, а то Ремер отдал мне из полученного от нападавших наследства два «кедра» и полрюкзака патронов и магазинов, предварительно вынув все остальное из кармашков. Бронежилет мне опять всучили, да и каску взамен сгоревшей. Так что я скорее похож на легкобронированное военно-транспортное средство типа ишак.
Сгружаю все в кучу под присмотр Ильяса, потом трачу время на выбивание пропуска – публика тут спокойная, тыловая, про нас слыхали, но не слишком много. Пока жду, топчась от нетерпения, слушаю спокойную болтовню отдыхающей тут же бригады грузчиков под командой коренастого моряка со злым взглядом. Он раздраженно втолковывает подчиненным салобонам:
– К Питеру ни один микроб не мог подойти, не то что эсминец, потому что Кронштадт и форты перекрывали путь добротно. Однако на Балтике мы имеем сейчас кучу мифов. Например, КБФ простоял почти всю войну у стенки, подводные лодки попробовали прорваться, да утонули сразу. Шведские сухогрузы и рудовозы самоликвидировались. Маринеско ни в какой «Эмден» торпедами не попал. И вообще ни во что не попал. Ордена ему всю войну даром давали. Под конец войны только утопил пару пароходов, набитых детьми, – злобно выговаривает моряк.
– А что не так, товарищ старшина второй статьи? – спросил один из салобонов.
– Наш флот в целом за войну на всех театрах потопил свыше семисот боевых кораблей и военных судов противника водоизмещением от ста тонн и выше. Это цифра неполная, она уже после политических подчисток такая стала. Какого же типа были все эти корыта? У кого какие варианты? И на каких театрах?
– Так может, и не топили, а приписали? – осторожно осведомился один из салаг.
– Ага. Приписали. А поставки шведского сырья усохли просто так, случайно, – весомо ответил тот старшина. – Стыдно мне за тебя, жучить тебя и жучить еще, пока в разумение придешь.
Мне неловко слушать этот разговор, и я отхожу подальше.
– Но ведь на «Густлоффе» и впрямь детей утопили, – доносится до меня звонкий голос одного из матросов.
– Читал труд некоего Морозоффа о невинно убиенных на «Густлоффе». Написано трогательно, умильно расписаны страдания невинных девушек из штаба Кригсмарине и юных немецких мальчиков-подводников, подло утопленных злыми русскими во главе с молдаванским украинцем Маринеско. Когда читал, слезы по колено из книжки лились. Скрежеща зубьями в конце, данный Морозофф признался: да, ничего преступного, к сожалению, в поступке Маринеско нет, увы, но гордиться – гордиться тут нечем! И вообще надо каяться, ибо война – это ад… Лучше б Морозофф описал, как немцы раздолбали в августе тысяча девятьсот сорок первого года по-настоящему госпитальный пароход «Сибирь», шедший безоружным и с госпитальными опознавательными знаками из Таллина с грузом раненых. За что и был немцами утоплен в ходе двух авианалетов. Чудом часть раненых спасти удалось. Ну-ка, балтийцы, кто про «Сибирь» слыхал? – уточнил у своих подчиненных старый старшина.
Те промолчали.
– В жопу этих «объективных» историков, которым по фигу немецкие злодеяния и наши беды и которые пишут только о немецких страданиях. Понимаете, если человек пишет, что уничтожение даже трехсот вражеских военнослужащих из состава учебки подплава – пустяк, то этот человек – гад. И его объяснения, что они там были недоучки и юные и невинные, только подтверждают, что гад. Да еще и лайковый гад, потому как «Густлофф» на самом деле был не лайнером для пассажиров, а целиком оборудованной для обучения подплава учебкой и казармой в придачу. Даже бассейн на этом теплоходе был переоборудован для учебных целей, водолазные работы разучивать на практике. И эти утопленные подводники уже никого не уничтожили в дальнейшем… Да и попробовал бы это брехло сам уничтожить несколько сотен военнослужащих противника… К слову, довелось мне с этим эсэсториком пообщаться. Так вот, документов на то, что на потопленном «Густлоффе» было три тыщи детей, нет. Просто отсутствуют. Потому сия байка тоже ложь. Привычной в последнее время выставить наших людей злыми Иродами, списать на них все несуществующие грехи. И эта дрянь отечественная старается со всех сил.
– Что, встречались? – спрашиваю я.
– Переписывались, – злобно отвечает старшина. Потом, помолчав, добавляет: – Такая учебка секретна донельзя. Без допуска к работе с секретами на борт никого не пустят. Там все секретное, особенно во время войны, особенно когда учат именно тому, чем воюют. А подлодки у немцев были самой результативной и эффективной частью военно-морских сил. Так туда и допустили бы детей не пойми каких, без допуска к секретному, как же… Голимая брехня.

Меня немного лихорадит – успеть на авиетку надо любой ценой, и я, черт вас всех дери, обязательно успею. Правда, когда вижу знакомую морду с кучей пирсинга в губе и тяжелой нижней челюстью, понимаю, что попал серьезно. Не ожидал, что так быстро свидимся с этой чертовой паспортисткой. Даже до сорока пяти лет ждать не пришлось. У Щуки, по-моему, даже глаза блеснули – тоже узнала. «Здравствуйте, девушки!» – как сказал слепой, пошедший с одноглазым приятелем по бабам через темный лес.
Дальше все легко предсказуемо. Она тут главная смены на КПП. Кто б сомневался.
Разумеется, у нее есть инструкция и она этой инструкции будет следовать непререкаемо. Мне приходится тащиться в ее кунг (о, неплохо живет скотина) и выслушивать длинную и нудную нотацию, что самое противное – крыть мне нечем. Она спокойно укрывается за пунктами в принципе вполне вменяемой инструкции. Типичнейший ход бюрократии – вроде все правильно, а по сути издевательство. Мой жалкий писк на тему раненых ее совершенно не убеждает, наоборот, она еще больше торжествует. Да, такие отыграться любят.
Через некоторое время в дверь суется Ильяс и пытается, жалобно воя и стеная, добиться уступок. Видно, здорово разобрало парня – жалостно так у него получается. Ну да, мордасия у него совсем страшно раздулась. Глаза аж совсем щелочками стали.
– Согласно пункту номер четыре настоящей инструкции я не имею права пропускать в Кронштадт лиц неизвестных, подозрительных, а также не имеющих документов и поручительств.
– Да кто тут подозрительный? Вы же со мной даже поругаться успели! И поручиться за нас может начальник второго сектора. Вы поймите, у меня тяжелораненый и двое серьезно раненых!
– Вас не помню, лицо у вас незапоминающееся. К тому же я ни с кем не ругаюсь, никогда. А начальник второго сектора как раз прошлым рейсом отбыл и вас опознать не может. К тому же раненые тоже неизвестно кто. Я полагаю, что мне стоит обратиться к комендантской службе, чтобы вас задержали до выяснения. Кроме того, в соответствии с пунктом два инструкции в мои обязанности входит тщательная проверка на предмет наличия подозрительных укусов. Так что вам надлежит в досмотровой палатке, во-первых, раздеться, во-вторых, разбинтовать поврежденные места.
– То есть я так понимаю, что вы нас не пропустите?
– Очень бы хотела пропустить, но долг есть долг, – высокомерно замечает Щука.
– Хехуа! – горестно мычит Ильяс и начинает колотиться тихонько лбом об стенку кунга.
– Что он говорит? – подозрительно спрашивает меня Щука.
– Если я правильно понял, он считает вас стервой.
– Ах вот как? И правильно считает. Я – стерва, и вы у меня еще наплачетесь!
– Вот прям так?
– Прям так. Вон из моего кунга, я вызываю патрулей, чтобы они вас задержали до опознания!
– Ну невелика честь быть стервой. Стерва – это, к слову, падаль. И любят стерв только стервятники. Так что у вас хорошая компания намечается. И когда вы попадете на лечение – а по цвету кожи вижу, что у вас гепатит есть, – тогда убедитесь, что в наших документах пунктов еще больше, – отбрехиваюсь я, покидая негостеприимный кунг.
Вдогон она выдает долгую матерную фразу, правда, не слишком впечатляющую.
Ильяс куда-то делся. Верчу головой, не понимаю, как он успел слинять. И замечаю, что меня манит пальцем пожилой мужик с повязкой на рукаве, стоящий за ближайшей палаткой.
– Проблемы? – спрашивает он, когда я подхожу поближе.
– Да вот поругался, было дело с этой Щукой, теперь отыгрывается, а у меня раненые, – толкую я мужику.
– Мормышка, она такая, – соглашается мужик.
– Ты что звал-то?
– Сейчас катерок отправляется, могу вас туда пристроить. Только я видел у вас всякого добра много – не поделишься?
– Что нужно?
– Нам по одному рожку всего выдали, потому как насчет бронежилета и автомата с четырьмя обоймами?
– Не, броник отчетный, автомат тоже. Я тебе его отдам, а сам с чем останусь?
– Тебе в Кронштадт надо или нет?
– Слушай, я сейчас вызову наших ребят из охотничьей команды. Убивать они вас не будут кровососов, но вот люлей наваляют. – Я начинаю искать альтернативные решения.
– Погодь, не возбухай. Я ж вижу, что тот раненый лежачий не из ваших. Очень тебе надо, чтоб разбирались всерьез? Ты за него отвечать будешь? И прошу-то малость. У тебя ж этих автоматов два, и не отчетные они – скорее из трофейных. У вас таких раньше не было.
– Ты про коротышки эти? Про «кедры»?
– Да я не знаю, как их называют, ну маленькие совсем.
– Ну ладно, пошли.
Когда мужик хозяйственно прибирает трофей и магазины к нему, появляется Ильяс. Объясняю ему, что нашел решение проблемы. Он морщится со страшной силой, потом машет рукой. Грузимся быстро, и корытце отваливает.
Прошу больничных по рации помочь сантранспортом. Обещают, что помогут, а когда выясняют, что перелом бедра, то обещают уже точно.
Ильяс что-то бухтит. Из его уханья понимаю, что он нашел не то знакомого, не то земляка и нас бы и без взятки пропустили, а так он вычтет «кедр» из моих прибытков.
Кстати, вот вопрос: а что у меня за прибытки? И как их считает Ильяс? Вот починят ему сусалы, спрошу. Побубнив и облегчив душу, Ильяс подмигивает хитро, отводит меня на корму и достает из кармана довольно солидную женскую косметичку.
Немного туплю – откуда она у него. Потом до меня доходит: явно, бестия, спер в кунге у Щуки.
Когда башкой колотился.
Еще раз подмигивает и роняет косметичку в воду за борт. Страшный человек! Олицетворение Немезиды.

В больнице сдаю с рук всех троих – документальное оформление на себя берет Ильяс, за что я ему благодарен, и собираюсь галопом бежать из приемного к Николаичу, но тут меня стопорят четко и жестко.
Ну да, глянув на себя со стороны, понимаю, что такое грязнючее чучело в больницу ни одна санитарка не пропустит и будет права. Мне выдают какой-то линялый синий халат сиротского вида, странные старомодные кожаные тапки с круглыми дырками невнятного орнамента сверху и благосклонно разрешают оставить свое шмотье в углу гардероба.
Замечаю, что у меня явно дрожат руки и во рту пересохло. Времени осталось совсем мало, и возбуждение растет, адреналин захлестывает – мне ж еще до аэродрома добираться. А он черт знает где. И вполне может быть, что и там возникнут какие-то недотыкомки.
С Николаичем перекидываюсь буквально несколькими словами и потом таскаю из-под его кровати мешки. Оказывается, что кроме трех ружей и патронов он еще припас некоторые полезные вещи: соль, сахар, спички, еще что-то, потом новый комплект одежи – мой-то первовыданный в магазине Николаича уже частью сгорел, частью в непотребность пришел. Почему-то выдает ПМ, патроны к нему, кобуру.
– Получается так, что ПБ ты лучше здесь оставь. Потом заберешь. И вот еще, свой АК оставь тоже. Этот в кабине самолета получше будет.
Врученный складень АКМС тоже не новый, но да, действительно поменьше габаритами. Магазины к нему рыжие, пластиковые, уже набитые. Но свои я разряжаю и забираю патроны с собой.
Навьючиваю все это на себя, с ужасом думаю, что еще внизу груза куча, не ровен час, не влезет в кабину все это, но меня останавливает усмехающийся Николаич.
Правильно, одеться мне стоит тут, не надо кошмарными носками и бельецом потасканным опять коллег пугать. Так поспешно я не переодевался со срочной службы. Наверное, спичка бы и до половины не догорела.
После полета мне надлежит явиться и отчитаться, что видел. И получить у Николаича же мешок с трофейными видеозаписями – смотреть буду тут, ночью в актовом зале. Это в случае удачного полета. В случае неудачного, тем более явиться. Наскоро прощаюсь и волоку все вниз. Ух, тяжело и рук не хватает!

Коллеги, а их собралось несколько человек на обеденный перерыв, смотрят на меня с интересом. Вот уж не понимаю с чего. Я и так-то дико пахну, да еще и взмок как мышь. Оказывается, что они в курсе моей поездки, и сочувствие у них вполне искреннее. Спасти своих родных для всех понятное дело, а тут еще и налет романтики – авиетка, далекая деревня. Да и вроде не совсем я им уже чужой, как с ехидинкой замечает усатый толстячок – самые интересные клинические случаи притаскиваю. Двусмысленно звучит, чего уж.
Оказывается, тут этих летунов знают как облупленных. Они местные, так что знакомых общих хватает. Потому у меня есть время перевести дух, выпить чашку чая и перекусить чем найдется. Все равно еще не прибыла машина, на которой меня подбросят. Она потом пойдет на форт Риф, а меня по дороге ссадят.
Помимо бутербродов с какой-то колбасой вроде докторской и печенья потчуют еще и тем, что интересного было.
Интересного много, но в основном все не так чтоб веселое. Успешно провели операцию по устранению непроходимости кишечника у гастарбайтера. Оказалось ранее никем из присутствующих не виданное – просвет кишки закрыл наглухо клубок аскарид. Справились в итоге, но получается, что еще и гельминтологическую лабораторию придется развивать, первые звоночки. Это ж в Канаду и Австралию, не говоря про Швейцарию, гастарбайтер-эмигрант должен был приехать здоровый, со специальностью, кое-какими деньгами и обязательно не имея криминального прошлого. Нашим гастарбайтерам можно было приезжать с туберкулезом, гельминтами и только с криминальной специальностью. Так что много чего расхлебывать придется.
Попытка провести операцию перевода в разумного морфа по «методу Мутабора» завершилась провалом: восьмилетняя девочка с укусом лица не прошла даже двух циклов, в итоге – банальный зомби, беспросветный. Правда, и на операцию она попала уже в терминальном состоянии – издалека везли, не успели.
Зато нормально стала работать флюорографическая установка. И с персоналом все срослось. Это отлично – по туберкулезу Питер всегда изрядно отличался, а последние годы у нас эта хворь цвела буйным цветом, да еще и давая формы, устойчивые к отработанным схемам лечения. Но так как болезнь немодная да еще и сугубо социальная, показывающая серьезное неблагополучие в обществе, то ее особо и не выпячивали. Благо делать это было просто: вот СПИД, гепатит – модные бренды, на борьбу с ними деньги бросать положено во всех демократических странах, ну и мы туда же. В итоге пациенты, а это в основной массе асоциальная публика, имели букет заболеваний, и когда помирали, то смертность записывалась по модным брендам. Интересно получалось – больных туберкулезом стало больше, а помирать от него стали меньше… Но все довольны.
Мне, к слову, намекают, что неплохо бы пройти на флюшку, провериться. Для медиков – льгота, а проходить обязательно. Я, конечно, вольный казак. Пока. Но скоро казачество будут прибирать к рукам и дисциплинировать, так что вообще пора бы и о будущем подумать, тем более что после уборки и быстрого ремонта еще и госпиталь в работу включится. Так что медики будут нужны.
Тут обед заканчивается, и коллеги с неохотой, но убывают по своим отделениям.
Намеки достаточно прозрачные прозвучали. Нет, не насчет флюшки, это-то как раз сделать надо: не раз убеждался, что эта банальная процедура позволяет много гнусного обнаружить как раз тогда, когда оно еще может быть вылечено. Не о флюшке речь. Речь о том, как дальше-то жить. Кстати, намек, что работать мне тут, уже не первый раз слышу. Ну да, работы у коллег сейчас вагон, а дальше еще больше будет. Вон многие отмечали, что во время войны вроде как и не болели, а как мир наступил, устаканилось все – болезни как накопленные вылезли.
Допиваю чай, когда зовут – пора, машина прибыла. Водила с усмешкой превосходства смотрит на ком всякого разного, двигающийся к его таратайке, потом замечает меня внутри кома и даже снисходит в помогании при загрузке в машину.

Я успеваю заметить только, что мы пересекли КАД, справа появилось кладбище – а уже и сворачиваем влево. Грозный, побитый погодой старый щит «Стой! Стреляют!» – и выкатываемся на аэродром, надо полагать. Хотя первое впечатление, что это табор какой-то – разношерстные машины, строительные вагончики, в просвете между ними миниатюрный бело-синий самолетик какого-то игрушечного вида. Когда вылезаю из машины, вижу наконец и взлетную полосу – тут в ее начале как раз все и собралось, дальше пустая полоса с легким снежком.
Народу не очень много, но двое сразу подходят, причем отнюдь не летуны, а обычные мореманы. Начинают расспрашивать, кто да откуда. Поневоле в голову приходит мысль, что у татар с монголами это дело было поставлено лучше – повесили тебе пайдзу золотую или серебряную, и носись безвозбранно. Или вот вариант – таки документы себе годные выправить.
Водитель подтверждает, что я – это действительно я, и помогает вывалить все мое приданое, отчего у старшего патруля – молодого лейтенанта (черт его знает, как он по-морскому называется, но звездочек у него на погонах по две) возникает желание восхищенно присвистнуть и спросить: «А где картонка и маленькая собачонка?» Отмахиваюсь от шутника, прошу присмотреть за грузом и бегу в направлении, которое он мне указал.
Оказывается, нужный мне летчик находится в учебных классах – в одноэтажном провинциального вида домике, единственном цивильном среди кучки кунгов и стройвагончиков. Окна на домике закрыты свежеприколоченными решетками. Вахтер меня тормозит, но быстро опознает. Видно, что меня даже словесно описали, не иначе, и вызывает Колю. Вот с ним мы и полетим.
Летчик Коля оказывается совсем молодым светло-русым симпатичным парнем, с таких раньше плакаты рисовали. Прямо образцовый отличник боевой и политической подготовки. Одет элегантно, но как-то это сидит все на нем – и высокие ботинки, и комбез, и летная куртка – аккуратно, но не по-пижонски. И с ходу выговаривает мне за двадцать три минуты опоздания.
Второй выговор получаю, когда начинаю таскать свое добро.
– Да вы сдурели, что ли? – вежливо спрашивает меня образцовый летчик.
– Ну может и сдурел, только самую малость. Мы ж, если все благополучно будет, моих родителей заберем. Но там же еще люди остаются, в деревне-то. Вот, значит, чтоб не обижались – подарки.
– А толпа не набежит в самолет набиваться?
– Ну не, там народу раз-два и обчелся. Старики.
– А каска зачем? Бронежилет?
– Думал на пол постелить. Мало ли, снизу, например, обстреляют.
– Глупости. Михалыч уже машину дополнительно бронировал – кресла и пол, так что жилет ни к чему. А мне еще свой груз размещать, не ради ж вас только рейс. Еще люди есть. Ладно, сейчас мои коробки поставим, потом ваше – что влезет. Пока давайте, каску и бронежилет отдайте охране. И в туалет сходите – все на пять-шесть кило легче лететь будет.
Улыбается. Пошутил, значит.
Когда возвращаюсь, вижу, что мое добро закинуто в салон. Маленький салон у этого самолетика, четырехместный всего, да и самолетик мацупусенький – метров десять размах крыльев, да в длину метров шесть, игрушечный какой-то. Этакая малолитражка с крылышками. Вблизи оказывается, что он не просто бело-синий, еще и полосочка красная кокетливая по борту. Поверх моего груза уложено несколько картонных коробок с какими-то веревками и вроде как парашютами.
Летчик Коля морщит нос, глядя на багаж, не нравится ему эта куча добра. Решаю умаслить его по старой партизанской методе – идею эту давно вычитал: летчики, возившие в партизанские края всякое добро, в принципе имели все, но вот на боевые трофеи были падки, потому подарок в виде немецкого пистолета или кинжала всегда принимали с удовольствием; они ж вроде как и воевали, и под обстрелом были, но при этом не соприкасались с врагом и потому чувствовали себя чуток неудобно. А привезенный с собой «вальтер» или кортик позволял избавиться от такого дискомфорта. И коротышка «кедр» с патронами оказывает именно такое воздействие. Пилот с удовольствием вертит в руках остро пахнущую горелым порохом машинку. Извинения, что агрегат с пылу с жару и потому не почищен и не пристрелян, воспринимаются благосклонно и, по-моему, только повышают ценность милицейской пукалки. С сожалением летчик уносит рюкзачок и пистолет-пулемет в зеленый армейского вида кунг, явно снятый с какого-то грузовика. За кунгом виден древнего вида такой же зеленый автобус, настолько допотопных очертаний, что я не удивился бы, если это трофей с Великой Отечественной. Насколько я понимаю, это пункт управления полетами. Или метеостанция. Или и то, и другое. А еще над кунгом вяло трепыхается выцветший флаг ВВС.
– Ладно, пора, – говорит вернувшийся пилот, осматривает лыжи (я только сейчас замечаю, что наш агрегат на лыжах) и залезает в кабину. Пристраиваюсь на сиденье пассажира.
– Если лыжи не примерзли, взлетим сразу. Но как бы не должны были примерзнуть, – бурчит себе под нос летчик. Кабина тесноватая, да и мы не в футболках. Зато приборная доска весьма пошарпанного вида не пугает кучей приборов. Всяких циферблатов – ну раза в два побольше, чем в автомобилях. Сразу узнаю индикатор топлива. На душе становится как-то легче, тем более что таких индикаторов аж две штуки, значит, топлива у нас достаточно. А еще узнаю, что могу смотреть на время полета – тоже с моей стороны индикатор.
– Пристегнитесь, поехали. И наушники наденьте, может пригодиться.
Летчик пощелкал тумблерами, взялся за рычаг, и двигатель заревел весьма внушительно. И винт слился в прозрачный круг. Тронулись и покатили по полоске между двумя зарослями подлеска – неширокая полоса, метров пятьдесят, да и не вся покрыта бетоном, хотя из-за снега не поручусь.
Лыжи не примерзли, взлетели как-то очень быстро и легко. И стало гораздо тише.
Пока гляжу на проваливающую вниз землю, вымахиваем на Финский залив. Лихое, не подумал бы, что понравится, а вот гляди-ка ты… Дурацкое ощущение восторга – и оттого, что лечу к своим, и оттого, что просто лечу, а на таком смешном самолетике это почему-то куда сильнее ощущается, чем на солидных лайнерах.
– Задачка такая на этот рейс. В двух точках сбрасываем груз – это рации в коробках. Так что там, где обнаружены живые, будете аккуратно коробки с парашютами выгружать; и осторожно, чтоб не зацепилось за стабилизатор парашютом. Потом идем к вашим родителям. Вам дам пару часов на сборы, а сам сгоняю за Новгород. Потом за вами вернусь. Времени у вас нет практически вовсе, потому не сусолить. Чем раньше успеете, тем лучше – вылетим раньше.
– У вас четыре коробки, – показываю я неслыханные познания в математике и недюжинную наблюдательность.
– Так я же не зря мотаться собираюсь. Есть на аэродромах кое-какая техника, которую неплохо бы к нам перегнать. Вон в Кречевицах польская «аннушка» села – вполне бы нам пригодилась, да и в новгородском аэропорту есть что посмотреть. Вот на случай, если там кто жив, запас держу.
– В Кречевицах же вояки стоят?
– Уже нет, расформировали. Гражданский аэродром, да чуток военных без техники и оружия… Во всяком случае, нам с ними связаться не получилось. А сегодня глянем, что как.
– А вы как уцелели?
– Повезло. Аэродром на отшибе, никого рядом нет. Мы, не сговариваясь, собрались там. Пара ружей нашлась. Ну и то, что мы там сидели, охраняли самолеты. А через день уже охрану прислали и оружия нам добавили. Трех автоматчиков и пару «калашей». Так с ними больше проблем оказалось, чем с зомби. С автоматчиками, имею в виду. Они самолет угнать хотели, пока мы им втолковали, что всей дальности шестьсот километров… Молодые, глупые. Поменяли потом, легче стало. А то охраны пуще зомби опасались. Конечно, повезло… Да к нам и зомби-то всего четыре человека за все время пришло. А один хозяин самолета улетел на второй день. Другой, тоже у него частный самолет, семью у нас оставил. А сам пропал куда-то… Так что сейчас у нас два самолета – «дельфинчик» да Пайпер.

С той высоты, на которой мы идем, ландшафт становится великолепно сделанным макетом. Раньше люди любили возиться с макетами, сейчас компьютеры это дело угробили, но у меня с детства отложилась любовь к качественно сделанным макетам – чтоб каждое бревнышко в доме видно было, черепичка, ватный дымок из труб, деревца, мелкие детали… Вот и сейчас наша таратайка неспешно идет над маленькими домиками, игрушечными машинками, ровными дорожками и человеческими фигурками… Неподвижными человеческими фигурками. И это отнюдь не оловянные солдатики с макетов… Лежащий еще везде снег и голые деревья дополнительно выделяют толпы людей. Или уже нелюдей?
Самолетик скользит над морской президентской резиденцией. Сходство местности с отлично сделанным макетом становится полным. Да, кстати, когда был тут на экскурсии по Константиновскому дворцу, видел в павильоне именно макет всей этой местности. Мне почему-то казалось, что тут охрана справится с нашествием, но нет, ошибся – ворота настежь, несколько домиков для гостей сгорели. И опять же много-много неподвижных фигурок. И заваленное в жутчайшей мертвой пробке стоящими впритык неподвижными машинами Петергофское шоссе.
Летчик, покашляв, вдруг спрашивает о том, правда ли, что человек может засунуть себе в рот лампочку, а потом вынуть уже не удастся без врача?
Черт его знает… Мне такие пациенты не попадались, хотя байка известная. Не, я точно знаю, что люди в массе своей способны на самые идиотские поступки. О чем и сообщаю пилоту.
Он интересуется: и что же такого глупого я видал? Совсем-совсем глупого?
Тут сразу и не решишь, чему давать пальму первенства. Вот совсем недавно был клиент, засунувший свой член в горлышко пластиковой бутылки из-под кока-колы. Или глупее тот разведенный красавец, который на тот же орган натянул свое обручальное кольцо? Или клиенты, оставившие отличные коллекции предметов, вынутых из носовой полости или из задницы? На целые стенды хватило. Причем тех, кто с задницей, еще можно понять, но вот с чего запихивать себе всякое в нос? Не дети же. Или взять клиентуру братца? Ему постоянно попадали всякие лауреаты премии Дарвина. Хоть взять охранника, купившего себе суперский нож и попросившего напарника опробовать этот нож на бронежилете хозяина. Нож оказался хорошим, кевларовый жилет просквозил. Жаль, что хозяин ножа не дотумкал предварительно из своего жилета вылезти… Что-что, а про человеческую глупость лекари много знают…
Или лаборанта одного из наших закрытых институтов вспомнить? Ему кто-то наплел, что изотоп в кармане брюк дает неслыханную половую мощь. Вот он изотоп стырил, пользуясь бардаком того времени, и неделю старательно его таскал в кармане портков. Поступил с омертвением тканей бедра и мошонки… Долго помирал, но, надеюсь, пополнил копилку сведений о лучевой болезни, хоть какая-то польза с придурка. Даже подумать страшно, сколько радиации получили люди, оказавшиеся рядом с этим олухом в том же транспорте…
Пилот закладывает вираж. Внизу, далеко в стороне еле видны «Пять стаканов», как называли питерцы аэропорт Пулково-1.
– А что там сейчас в Пулкове? – спрашиваю я летчика.
– Что везде. Дорога забита тачками весьма плотно: улетавший народ свои тачки бросал, как попало, остальным было не проехать, так очень быстро забили все наглухо. И обочины, и даже поля вокруг. А потом повалили серьезные люди. С оружием. Группами. Ну и все. Кто-то из них, вразумляя диспетчеров, застрелил пару человек. Диспетчерская из строя вышла, взлететь уже было невозможно, да и сесть тоже. А публика-то все прибывала. Пробка там качественная, – говорит Николай.
– А что за люди-то? Военные? Бандиты? Охрана правительства?
– Всякие. С автоматическим оружием, что характерно. Насколько мы слыхали, там и перестрелки возникали, что всю ситуацию только ухудшило. Людей-то туда набежало сразу много.
– Вроде же МВД должно в кризисной ситуации брать под контроль такие объекты?
– Должно. Но почему-то не взяли. Сколько в первый день ментов погибло?
– Не знаю. Думаю, что много. Им же стрелять так и не приказали официально, насколько я в курсе. А действовать по инструкции в толпе зомби можно, но недолго и не слишком успешно. Хотя там вроде у главного здания два БТР стоят. Ребята летали, смотрели. Только там мертвяков столько, что никому за этими коробочками лезть не охота. Да и по всему видать, затерло их там другими авто, как пароход льдами. И что очень неприятно, после стрельбы там и морфы, и шустряки в большом количестве.
– А что, видать следы стрельбы? Они ж, ты говорил, в диспетчерской стреляли?
Пилот бросает на меня укоризненный взгляд:
– Там неизвестно, сколько было стрельбы. Данных нет. Мы всю эту петрушку знаем только потому, что связывались с Новосибирском. Там один из наших в Академгородке родню имеет, вот и рассказали по-родственному. Командировочный из Новосиба в Пулкове-один застрял и говорил по телефону, что видел, пока не помер. Его, к сожалению, укусили в ходе всего этого безобразия. Он как понял, что выбраться не удастся, все свои деньги бухнул на оплату мобильной связи и почти сутки давал информацию обо всем, что видел, а потом, когда уже стал загибаться, описал свои ощущения. Железный парень оказался. Может быть, благодаря ему Новосиб не так страшно пострадал. Там все-таки и войска какие-никакие были, и головастые люди из Академгородка по информации спланировали ситуацию. Так что тоже кошмар, но с активным противодействием уже к концу первых суток. У них, к слову, тоже оружие выдавать стали. Чуть не раньше, чем под Москвой. Так вот, новосибирцы говорили, что пальба то и дело была слышна. – Летчик ежится и продолжает: – Не знаю, мог бы я так передавать информацию, зная, что деваться некуда и это точно конец…

Авиетка начинает описывать круги, потом летчик удовлетворенно говорит:
– Ага, вот эти ребята! – Я тоже вижу внизу несколько человек, размахивающих руками, жиденький костерок, совсем малюсенькую, но явно живую деревушку, не пойми как, но стоящую в лесном массиве. – Аккуратно открываете дверь, аккуратно спускаете коробку по крылу, следите, чтобы стропы не перепутались, и потом так же парашют. Все ясно? Сами не вывалитесь, а то у вас парашюта нет.
Да вроде бы все ясно, дверца – ну совсем автомобильная – открывается с трудом. Скорость у нас незначительная, но попробуйте, откройте на скорости сто пятьдесят километров в час дверь в машине – точное ощущение будет. Старательно спроваживаю коробку, дверца чуть руки не отшибла.
Парашют совершенно невыразимых попугайских цветов, хотя и явно самодельный, свою задачу выполняет отлично – хлопает и раскрывается. Люди бегут к тому месту, где груз приземлится. Наша авиетка дает еще кружок, качает крыльями и берет новый курс.
– Они теперь свяжутся, видно будет, что дальше делать. Место удобное, рядом аэродром. Хоть и заброшен, а использовать можно. И поселков рядом нет, потому, наверное, и уцелели. Теперь коров искать будем.
– Каких коров? Настоящих?
– Угу. Стадо откуда-то успели перегнать, людей там с десяток. А вот коров куда больше… Но это нам за Горелово. По дороге гореловский аэродром глянем.

Многосисечное собрание орденоносного коровьего стада имени Анны Сименович удается найти после достаточно напряженного поиска: холодно все-таки, животин постарались с открытого воздуха убрать, но в конце концов мы их нашли. Второй парашют уже уходит бойчее, приноровился я десант сбрасывать.
Теперь можно начать волноваться – деревню, где находятся мои родители, как это ни странно, Коля знает, причем и сесть рядом возможно. Поля там есть в паре километров. Никак не сочетается в моем понимании наша глухомань и авиаразведка. Оказывается, сочетается.
– Когда летаешь, запоминать приходится все места, где можно сесть. Тем более сейчас. Я задержался, работая по Московскому шоссе, пришлось срезать по новгородским джунглям, ну а деревень там кот наплакал, сплошняком леса и болота. Поневоле все поля будешь запоминать. Ну и перед вылетом, естественно, сверился.
– И что там, на Московском шоссе?
Коля мрачнеет, молчит.
– На машине проскочить можно?
– Нет. На обычной машине точно нет. Трасса-то по деревням и поселкам проложена, как основная улица зачастую. Объездов мало, да и не везде они есть. Так что картина одинаковая – в поселке пробка, и мертвяки из поселка начинают расползаться по дороге в обе стороны. Я на второй день полетел, насмотрелся. Да и люди пытались по встречке пробку объехать, забивалось все быстро. Я когда летал, еще живые ездили, на четвертый день – все стало. Намертво. Тут же и фур полно, и тяжелых грузовиков, поди растащи…
– Что, даже пустых участков не попадалось? Все забито?
– Нет, были и пустые сравнительно участки. Были. Между поселками. Толку-то от них. Ям-Ижора – на мосту фуры склещились, на велосипеде не проползешь; Ушаки, Жары, Любань – пробки. В Жарах еще и горело все, наверное, цистерна с чем-то горючим навернулась – шлейф дыма был страшенный. Чудово наполовину выгорело и забито было все автомобилями – палец не просунешь. Трегубово, Спасская Полисть – одни мертвяки и машин кучи… Я им пытался вымпела сбрасывать, что, дескать, в поселке уже мертво, уходите куда глаза глядят… Не знаю, может, кому и помогло.
– А в Новгороде как?
– В Юрьевом монастыре люди есть живые. А в городе… Плохо все в городе. И кстати, меня там обстрелял кто-то, дырку от пули в крыле привез. После этого Михалыч и поставил куски стального листа на пол да на спинки. Ну и нашими данными начразведки заинтересовался: оружия добавили, боеприпасов. Но вообще-то нам бы разжиться дополнительно не мешало. Ваш брат говорил, что можете помочь. Это так?
– Я думал, вам мореплавающие выдали от души стволов.
– С чего бы? Мы им не подчинены напрямую, толку от нас для них не так, чтобы густо. Им интереснее, что там в Балтийске, Североморске да в Кронштадте. Мы так, сбоку припека. Да и если честно, оружия-то в Кронштадте кот наплакал.
– А мобсклады? От Советского Союза же оружия горы остались!
– Да ну? Мы вот уже над четырьмя аэродромами военными прошли – много боевых самолетов и вертолетов видели? И в Кречевицах та же ситуация. Расформировано и распилено. Так что, может, где и есть громадные мобсклады, только не у нас под боком.
– Может, просто не знаем?
– Может, и не знаем. Только нам от этого не легче. Вот если в Кречевицах стоит исправная «аннушка», нам самое то ее к рукам прибрать. Местность узнаете?
– На подходах?
– В точности. Расчетное время минут пять. Для начала пройдем над деревней, посмотрим, как там и что. Если все в порядке, сядем на поле. Там выгрузитесь. Хорошо?
– Лучше и не придумать.

Расчетное время растягивается, растягивается – и деревушка выскакивает навстречу совершенно неожиданно. «Дельфин» снижается, закладывает вираж… Смотрю во все глаза и очень боюсь увидеть то, что уже сегодня видел десятки раз, – тупо стоящие нелюди, следы пожаров и мертвая неподвижность.
Камень падает с души: деревня живая, это очевидно – трубы дымятся в двух избах, люди на улице есть, и они живые, сбегаются. Что-то их куда как много. Кроме своей «шестерки», которая стоит у игрушечного домика – странно знакомого, но никогда ранее не виданного с такого ракурса (а права была мама, надо было бы дом перекрыть: сверху-то видно, что древний шифер на ладан дышит), еще примостился зеленый незнакомый УАЗ, практически напротив еще машины стоят.
– Знаете, что-то людей многовато. Вы ж говорили, что здесь пяток стариков? Тут явно не пяток… К слову, вооруженных видите? Да и шустрые для стариков что-то.
Вооруженных я вижу – минимум троих с чем-то длинноствольным.
– Знаете, мне не хочется садиться наобум. Навидался и наслушался в последнее время.
Спорить трудно. Внизу явно какие-то чужаки. Смотрю во все глаза, но ни отца, ни мать не вижу. Однако улетать, несолоно хлебавши через забор киселя шляпой, тем более неохота.
– Напишите на коробке, чтоб вышли на связь и чтобы ваш отец говорил. Сможете его спросить, чтоб окружающим непонятно было, а вы бы сообразили, что да как?
– Постараюсь. Сейчас, уже пишу.
Самолетик легко и изящно описывает круги и восьмерки. Народа на улице набежало еще больше. Не стреляют, машут руками.
– Готово, отойдите подальше, чтоб сбросить не в лес.
– Принято. Готовьтесь.
Авиетка задирает нос, поднимается повыше и заходит вдоль улицы.
Сбрасывает скорость до минимума. Словно зависает.
Естественно, ручонки у меня плохо слушаются, и рация с парашютом уходит почти в лес. Ядовито-зеленый с оранжевыми клиньями парашют опадает на огороде последнего дома. Его хозяев я не видал уже года три, а сейчас явно кто-то в доме обитает.
Несколько человек шустро побежали к месту падения посылки.
– Ладно, пошли на Кречевицы.
– А рация достанет?
– Конечно. Отлично достанет.
Сижу как на иголках.

– Вон, видите, «аннушка»?
Не вижу, признаться. На здоровенной взлетной полосе, рассчитанной для тяжелых бомберов, пусто. Пусто в капонирах-укрытиях. Стоит какая-то самолетина, но даже я вижу, что она давно в воздухе не была.
– Где?
– Да в самом конце желто-белый самолетик? Белый самолет, желтый стабилизатор?
– Ага, вижу.
– Вроде целый…
Да, похоже, что целый. Забавный такой – кургузенький, коротенький толстячок с крылом, поднятым на самый верх фюзеляжа, и смешными откосами, придерживающими это крыло. На снегу видны следы от его колес – садился недавно.
– Из Польши, – отмечает по каким-то признакам Коля.
– И что будем делать?
– Сядем чуть подальше и посмотрим, что да как. Годится?
– А не слишком рисково? Мне как-то совсем неохота сейчас вляпаться. С родителями черт знает что…
– Самолетик в хозяйстве очень бы пригодился. Сесть может где угодно, груза две тонны берет… Очень хотелось бы прибрать. Ну что? Рискнем?
Ну, даже и не знаю…
С одной стороны, как-то так соваться без подстраховки…
Неплохо бы сначала прикинуть возможные варианты, что может случиться, и настелить соломки в стратегически важных местах. Мой профессор, земля ему пухом, еще когда был совсем мальчишкой – капитаном третьего ранга – и занимался медицинским обеспечением на изрядного размера корабле, заметил, что капитан корабля на День СА и, главное, ВМФ – придерживается определенного ритуала. Когда офицеры собирались на торжественный обед, кэптэн поднимал полстакана ледяного спирта, произносил: «За нашу Советскую Родину!» – и выпивал. Потом, не торопясь, наливал себе в освободившийся стакан охлажденную воду из стоящего рядом графина, запивал со вкусом, и после этого офицеры дружно отвечали тем же тостом, выпивали в свою очередь, и обед начинался.
Черт дернул молодого медика. И в графин с водой он тоже налил спирт. Вместо воды. Благо запас спирта у него, естественно, был. Мало того, как человек с научным складом ума, лекарь предусмотрительно заменил воду и в запасном графине, который по какой-то военно-морской традиции висел рядом с местом кэпа на стене в специальной держалке, которая не дала бы сосуду выскочить даже при штормовой болтанке.
Начался праздничный обед. Кэп торжественно произнес тост, не спеша выпил, недрогнувшей рукой отмерил себе из графина… еще спирта, запил спирт спиртом, выпучил глаза, зашарил рукой по стенке, схватил запасной графин, еще раз налил, еще раз запил спирт спиртом, покраснел, вперил выпученный взгляд в каптри и прокашляв: «Ну док-тор!» – покинул помещение, махнув подчиненным рукой неопределенно.
Офицеры несколько растерянно и вразнобой окончили ритуал и недоуменно принялись обедать.
Кэп вернулся несколько позже.
Репрессий по отношению к доктору не было.
А профессор даже после многих лет сокрушался, что тогда не сообразил спирт хотя бы охладить. Теплый он был. Ну не как сакэ, но теплый…

Один из учивших меня, и очень толково учивший, профессор как-то рассказал эту баечку, но со смыслом – мы правильно сделали вывод, что надо стараться предусмотреть все последствия каждого своего шага. Если самолет пуст, то где те, кто на нем прилетел? Если они так и сидят внутри – живы или нет? Подойдем мы к самолету, а там пара шустеров или морфик. Может такое быть? Да запросто! И я-то стрелок средний, и пилот неизвестно что за снайпер. И будет тут уже два хороших самолетика стоять. Как памятники безумству храбрых.
Садимся поодаль от самолета. Неожиданно сильно трясет, когда уже катим по полосе.
– Лыжи, – поясняет летчик.
Ну, это ладно. Не сильнее трясет, чем когда по улице Кубинской едешь.
Теперь что делать?
УАЗ так и не починился к утру. Порешав немного старую задачку про перевоз через реку волка, козы и капусты, Ирка решила все же ехать в Ольховку с Веркой. Нечего тут ее оставлять, хвостом крутить перед Витькой.
Повариху для рабов заменила. Жратву на их прокорм выделила, прикинув по бестолковости и малополезности, а может, даже и невкусности. Кто-то запас много пшенной крупы, несколько здоровенных мешков, – вот и пусть едят. Тяжело вздохнула и решилась. Поехали на продуваемом китайском джипе. Петли крутить по лесу Ирка не стала. Будь что будет. Поперла напрямки по лесной дороге, старательно вспоминая все детали прошлых путешествий.
Собственно, для себя она уже решила – свинарник да два десятка работников вполне стоят того, чтобы покорячиться. Рана у Витьки страшила, но пока и с ней все было не так чтоб ужасно. Боясь сглазить и мысленно поплевав через плечо, Ирина все же посчитала, что рана заживает.
Весна уже наступила, значит, продержаться надо немного – месяца полтора. Дальше свинки на траву перейдут. Рабов надо будет напрячь огороды копать. Они, конечно, к такой работе непривычны, но ничего, заставить можно. Сажать в огородах… Вот сажать как раз было неясно что. Картошки совсем мало. Урожайность в этих местах была вовсе не тропическая. Семена кой-какие еще были, но опять же двадцать ртов прокормить непросто. Вообще получалось, что придется, как ни крути, ждать, когда муж встанет на ноги. Тогда они и придумают, как выбираться за своей долей наследства от помершего человечества.
Ушло на дорогу два часа. Устала, словно сутки ехала. Водителем Ирка была неуверенным, но на малой скорости получилось не так чтоб плохо. Вроде сидящая пассажиркой Вера и не заметила, что водитель-то неопытный, благо сама водить не умела вовсе и очень радовалась тому, что вот едет куда-то и воздух свежий и свободна. Особенно, наверное, последнему обстоятельству. То, что пришлось пережить, попав к развинтившимся и отвязавшимся креативщикам, сводило холодной судорогой спину, мороз драл по коже, когда вспоминала. Из всей Веркиной компании в пять человек только она одна и выжила. И были моменты, когда и впрямь завидовала погибшим.
Но вот пойти глянуть, как свинки будут жрать ее обидчиков, так духа и не хватило.
– Надо будет из леса этого урода тоже вытащить. В нем килограмм семьдесят веса, значит, на день-другой свинкам хватит. И остальных тоже прибрать придется. До травы месяц еще самое малое. А комбикорма совсем мало. Ты слушаешь? – неожиданно прервала свою речь Ирина.
– А? Да, слушаю. Только я в этом ничего не смыслю. Мы за чем едем?
– Котлет хочешь?
– Ой, очень! Только ведь у нас их не из чего делать. Я все продукты помню.
– Есть тушенка из лосятины у нас. Но она жестковатая. Промолоть, добавить сушеной булки…
– Это те сухари в розовой наволочке?
– Они самые. Лука, правда, нет.
– Есть. Мешок и еще с пару килограмм наберется.
– Я помню. Только он пойдет на посадку. Местный он, семена даст. Ладно, сушеным чесноком обойдемся. Или можно ежиков сделать. Рис пока есть, а его только в еду, плантации тут не разведешь.
Вера покосилась на спутницу и поняла – шутит.
– А лосятина откуда?
– Витька подстрелил.
– Вау! Молодец! Круто!
– Даже. И. Не. Думай! – раздельно и очень веско сказала Ирка.
Вера осеклась и как-то по-другому посмотрела на напарницу.

– Надо все-таки посмотреть, что с самолетом, – говорит пилот, выдергивая свой АКМС из креплений.
– Не думаю, что это удачная мысль. Во всяком случае, делать это вдвоем – неудачная.
Коля смотрит на меня разочарованно:
– Я думал, что вы из этой охотничьей компании, так можете справиться.
– Знаете, если я чему и научился в охотничьей компании, так это тому, что всякая операция должна продумываться и обеспечиваться по уму. Приключений получается, правда, меньше, скорее становится на работу похоже, зато медикам возни совсем мало. Нам тут не роман писать с перестрелками, нам самолет нужен. Причем целый. Так?
– Предположим. И что мешает сходить и посмотреть?
– Сколько человек в такой самолет влезает?
– Если пассажиров – то восемнадцать.
– А если внавалку? Не по креслам считая?
– Груза тащит две тонны.
– Ну вот и считаем. Кто-то же на нем прилетел? Прилетел. Кто-то его посадил. Сколько там человек, совершенно неизвестно. И тут мы – двое свежих и вкусных красавцев. Вы вокруг кого-нибудь видите? И я не вижу. Значит, скорее всего внутри сидят. А сидеть внутри холодно, живые там долго бы не усидели. Значит, что? Получится на нас сколько-то зомби, возможно, шустеров? Вот укусят они вас, как я обратно домой доберусь? Или еще в придачу засадим несколько очередей по самолету, тогда все насмарку.
Последнее я напрасно сказал – обиделся пилот, по-моему.
Очень вовремя оживает рация. И я слышу голос отца. Точно, его голос. И веселый, бодрый такой голос-то.
Несколько минут хаотически радуемся, потом тычки в бок летчицкого локтя меня приводят в чувство. Удается пропихнуть простенький вопросец: как дела обстоят, как у дяди Вовы или как у дяди Юры? У этих моих родичей судьба диаметральная – дядя Володя везунчик во всем, а Юре постоянно и хронически не везет, за что бы он ни взялся. Отец на минуту задумывается, в хитростях он у меня простоват. Я уже начинаю огорчаться, что смысл фразы до него не дойдет, но, оказывается, зря. Отец смеется и произносит:
– Конечно, как у Вовы!
– А кто все эти люди в деревне? – осведомляюсь я.
– Хорошие люди. Бежали – не добежали, осели у нас, – отвечает отец.
– Можем лететь и садиться, – поворачиваюсь я к летчику.
– А самолет? Мне важно знать, насколько он в дело годится.
– Ну мы выгрузим все мое добро, возьмем на борт пару человек, особенно если они обучены стрелковому делу, и будет у нас четыре ствола, а это совсем другой коленкор.
Пилот двусмысленно хмыкает, но тем не менее мы идем на взлет и берем курс снова на деревню.
Пока летим, прошу организовать комитет по встрече. И Коля просит еще на поле дым пустить, скажем, от сырого валежника, чтоб сориентироваться с ветром.
С краю поля стоит кучка людей, рядом зеленый УАЗ. Дымок тоже есть, видно, старый рубероид запалили. Струя дыма видна отчетливо, как нарисованная толстым фломастером.
Коля прикидывает недолго (расчеты тут простые), выбирает направление, откуда будет садиться, и садится чуток наискось. Опять легонько трясет, и я выпрыгиваю из кабины, бегу к людям. От них навстречу мне, проваливаясь в неглубокий на поле снежок, бежит папа.
Он вовсе не сентиментальный человек, но мы крепко обнимаемся, и я вижу у него на глазах слезы. Наверное, впервые в жизни. И одновременно спрашиваем: я про маму, он про брата. И оба хором говорим: жива, жив!
Уф, как отпустило! Как камень с плеч.
Дальше, как положено, фонтан второстепенных, ненужных сейчас вопросов, не менее второстепенных, ненужных сейчас ответов – и все это ворохом, кучей, беспорядочно… Нас стопорят достаточно быстро. Публика собралась деловая, папа с ребеночком порадовались встрече, пора и честь знать.
Таскаем от самолетика груз, тут же его сваливают в УАЗ, который имеет весьма забубенный и ухарский вид. По всему видно, что этот агрегат участвовал в ралли по самым гнусным дрищам нашей области. У него высокая посадка, зубастые протекторы, нетиповая антенна, куча фар-искателей, чудовищный кенгурятник, не менее свирепый багажник и сзади на фаркопе повешен мятый простецкий чайник, что полностью завершает картину. К хозяину средства передвижения присматриваюсь внимательно, благо надпись на борту УАЗа прямо говорит: «Джипер только на первый взгляд пьяная и грубая скотина, на самом деле он душевный и романтичный мечтатель!» Хорошо, что предупредил. Теперь постараюсь рассмотреть глубинную сущность. Пока из всего отмеченного – тщательно почищенная копаная мосинка с грубовато вырубленным самодельным ложем на его плече. Впрочем, это неудивительно, тут такого добра по лесам с войны валяется много. Винтовка-то явно не из лучших, верховая, раковины здоровенные. Худо, значит, у них тут с оружием, если даже ржавую копанину в дело пустили.
Коля остается с самолетом, прибывшие, чтоб летчику не скучно было, оставляют при нем смешливую синеглазую девчонку лет шестнадцати да сухонького мужичка с двустволкой.
– Что у вас тут творится? – наконец спрашиваю я у отца.
– Да группа туристов на третий день после твоего звонка пришла. Из них получилось ядро, остальные намотались, как клубок ниток.
– Откуда тут туристы? Очумели они здесь в такое время лазать?
– Они не вполне туристы. Ты ж знаешь, тут вроде штаб дивизии погиб, вот они его ищут.
Понятно. Если это не копатели, да еще в придачу черные, то я старая негритянка. А штадив и я тоже искал, хотя, скорее всего, это красивая легенда о том, как загнанные в болото штабники дрались до последнего патрона и немцам не удалось найти ни знамени, ни сейфов, ни орденов, ни документов. Два десятка трупов, изодранных минометками, вот и вся их добыча. Мне так показалось, что это и не штаб был, а то, что половина из погибших были командирами. Ну мало ли что. Всякие сундуки небось по болотинам раньше покидали. По дрищам с сейфами не походишь.

Встреча с мамой еще более бурная, хотя и мама не слишком расположена к выражению своих чувств на людях. Наш дом кажется маленьким – появились свежие перегородки (сделанные по-деревенски – не до потолка, чтоб тепло шло равномерно), и видно, что у нас жильцов прибавилось. Дети какие-то вертятся, путаются под ногами.
От кормления отказываюсь сразу, потому ставят только самовар. К моему удивлению груз собираются тащить куда-то в другое место, приходится наехать – в конце концов, я привез и не фиг тут. Как-то так получается, что гора груза, каковой она смотрелась в самолете, в избе смотрится совсем маленькой. За мужиком, который вроде бы как главный (я-то полагал, что отец за вожжи возьмется, но, видно, есть кто похаризматичнее), уже пошли. Он и приходит, раньше, чем толком я самовар раскочегарил.
Неприятная у него морда. Мрачная, на манер топора, на плече «сайга». Вешает немецкое кепи на вешалку, присоединяется к нашей компании. Немецкое кепи… Разумеется, все туристы таскают, как же. Знакомимся – назвался Степаном. Ну Степан так Степан.
Спрашивает, какие цели прибытия. Отвечаю – забрать родителей и рассмотреть вариант угона в ближайшем будущем самолета из Кречевиц. А груз? А груз для тех, кто тут остается. Но прежде чем про груз толковать, надо бы трех стрелков к пилоту направить, чтоб «аннушку» осмотрели.
Степан хмурится. Потом спрашивает: а на фига нам польский самолет?
– Это Ан-28. В Польше производился по лицензии. Прост и надежен. И ремонтопригоден. Потому для укрепления взаимопомощи и взаимопонимания лучше бы вам в этом деле помочь.
Сидит, думает. Наконец принимает решение, встает, забирает с собой свое ружье, кепи. Неожиданно вежливо спрашивает у моих родителей, не против ли они будут, если Света послушает, что да как в мире. Не менее уважительно просит выдать ему одно из привезенных ружей. Сходимся на двенадцатом калибре. Подхватывает собранную тут же одностволку, коробку картечных патронов и уходит.
Мои эту Свету явно знают, потому как соглашаются сразу. Рассказываю о братце – Свете это вряд ли интересно будет, а мои очень рады.

Первый же взгляд на вошедшую женщину – светловолосую, худощавую, с очень правильными чертами лица – вызывает у меня сразу две нелепые мысли. Я прекрасно понимаю их нелепость, но что есть, то есть. Во-первых, я автоматически разглядываю ее ушки – почему-то ожидая, что они должны быть остроконечными; во-вторых, я совершенно уверен, что видел ее обнаженной, причем когда был совсем мальчишкой. Бред полный. Ушки у нее вполне кругленькие, и помладше она меня стопроцентно. Потому, если я и видел ее без одежды в мальчишеские годы, то уж всяко бы не запомнил, да и сейчас бы не узнал, потому как подросла бы она изрядно. Ощущение все равно остается, словно жилка от мяса, встрявшая между зубами, словно заноза в пальце. Ну с ушами все понятно – одета в зеленое: куртка с капюшоном, высокие сапожки, белобрысая, длинноногая. Такими все время изображают эльфиек. Второе ощущение так и остается невнятным…
Вместе с ней закатываются двое мальчишек-младшешкольников – погодки, видно.
Но ведут себя смирно, даже странно. Еще и клубящихся по дому детей приструнили.
Потому удается сосчитать. Их, этих колесом ходивших, всего трое – две девчонки и совсем мелкий пацан.
Мне приходится изложить максимально сжато все – от состояния Питера до ситуации в Кронштадте, попутно вспоминая всякие вроде бы уже совсем банальные банальности, которые для местных жителей – откровение. Кабановой-то им по дороге не подвернулось. Стараюсь выложить все, что только на ум приходит и вписывается в графу «полезная информация», неожиданно такого получается довольно много. Очень не хочется что-нибудь упустить, досадно будет, если из-за этого кто-нибудь тут погибнет. Да и давно уже убедился: информация – важнейшая штука, зачастую сильнее оружия.
Меня удивляет, что и родители внимательнейшим образом слушают мои россказни.
– Вы б собирались пока, – говорю я маме.
Они переглядываются.
– Успеем еще, рассказывай дальше, – отвечает отец.
И я рассказываю. Мой монолог прерывается только один раз: когда начинаем пить чай, я вытягиваю пакет с печеньем и горделиво ставлю его на стол. Не сговариваясь, родители и Света начинают откровенно смеяться.
– Тут неподалеку на трассе фура как раз с такими печенюшками в овраг завалилась. Ребята их таскают постоянно – как раз с этим сортом коробки, – улыбаясь, объясняет мама.
Вот ведь как оно получается.
И я продолжаю дальше.
Совершенно неожиданно к нам вваливаются без стука несколько человек – из них узнаю только водителя залихватского джипа. Рацию нашу приволокли: Коля на связи, проблемы у них, требуется мой совет.
Испугаться не успеваю – проблемы получаются не очень страшными. Нашли все же прилетевших на «аннушке» людей – три мужика, двое бывшие охранники какой-то бывшей шишки, третий летчик-поляк. Самолет исправен, топлива ноль, но собственно проблема в поляке: четвертый день болит живот, и состояние даже для не медиков понятно – паршивое. Еще один охранник в полном упадке, но здоров, а вот с поляком все совсем плохо. Что с ним делать?
Самое глупое – давать консультации по телефону. По рации, не видя больного, наверное, еще глупее. Спрашиваю Колю, что значит, по его мнению, «паршивое состояние». Ответ путаный, но, в общем, понятно, что коллега нашего летчика просто помирает. Температура повышена? Да, вроде горячий. Тошнит, рвота была? Точно так. Надавите ему на живот, только аккуратно. Ругается и пытается драться. А как живот болел? Все четыре дня одинаково? Тут закавыка – это пожилые поляки по-русски говорить умели все, молодые сейчас этому уже не учатся, а по-английски не вполне понятно получается. Все такие знатоки английского, что уши вянут. Но вроде выходит так, что три дня болело все сильнее и сильнее внизу живота, потом вчера стало совсем больно, но боль быстро утихла. Все нормально. А потом стало совсем плохо.
Ничего, кроме диагноза перитонита, в голову не приходит. Значит, тащить поляка на стол к хирургам. Спрашиваю Колю: потянет его «Дельфин» пять человек?
Отвечает, что да, потянет. Что ж, кроме родителей придется еще и поляка везти.
В общем, летят обратно с больным летчиком.
Джипер едет опять на поле.
И тут мои родители преподносят мне сюрприз. Помявшись и попереглядывавшись с отцом, мама говорит, что сейчас они не полетят. Я поперхнулся чаем от такой новости.
Как? Почему? Мне же не так просто было этого добиться. Случай практически помог. И не факт, что я смогу это сделать еще раз в ближайшее время. Они о чем думают-то? Тут регулярных рейсов не будет, надо эвакуироваться, пока есть такая возможность.
– Ты не сердись. Сам посуди: ты сейчас носишься как угорелый с какими-то лиходеями, младший вообще в концлагере завалы разгребает. А нам куда? В безопасную Петропавловку в тюрьме жить? Или в Кронштадте вселяться в чужую квартиру, где люди только что умерли? И что дальше? Здесь работы полно, лето скоро. Дом наш, собственный. Мы ж специально сюда поехали, чтобы вам не мешать. Вам ведь достаточно знать, что мы живы, здоровы. Верно ведь? Так мы и тут живы и здоровы. И видишь, пока все относительно спокойно. Степан с ребятами партизанят потихоньку, защита у нас достаточная. Ты вон еще ружей привез, теперь совсем безопасно будет. Летчику твоему подарок подарим, чтоб сюда с радостью прилетал. Да и неудобно, детей бы по уму сначала вывезти.
– Лучше пока детей никуда не отпускать одних, – несколько напряженно говорит Света.
Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь. Сижу немного очумевший.
– И что за подарок вы тут летчику дарить будете?
– Сейчас принесу, – отзывается Света и, гибко поднявшись, исчезает в сенях.
– Ну давайте тогда, груз примите, что ли.
– Брось, понимаем, что тебе хочется немного похвастать. Так уже спасибо сказали, все очень к месту. А ты лучше отдохни, чайку попей. К нам на квартиру добраться можно?
– Не знаю, там сейчас не ездим. А что?
– Понимаешь, какое дело. У нашего дома крыша откапремонтирована демократически… Значит, этой весной уже протечки будут серьезнее, чем в прошлом году. Мебель, наверное, вывезти не получится, но хотя бы документы забрать. Рухнет дом, все, что есть, пропадет. Или проплесневеет насквозь.

Это я знаю точно – так и получится. Пару лет назад в Питере была проведена массивная акция по капремонту крыш старых зданий. Денег вбухали безумно. Но дело нужное, конечно, многие старинные дома с 1917–1946 года не ремонтировались. Старые крыши долой, построили новое, все переделали.
А тут и оказалось в первую же осень – протекают все отремонтированные крыши ручьями и потоками. В сотнях старинных домов потопы, жители верхних этажей стали китайские бассейны покупать – на чердаки ставить, чтоб не тазиками воду собирать.
Оказалось, что доски для ремонта были взяты гнилые и слишком тонкие, железо кровельное не того качества, то есть не для таких рельефно-фигурных крыш, ибо тоньше. Зато гораздо больше по размерам, и потому никак не годно это железо, не согнуть его было как должно.
И кровельные работы вели гастарбайтеры из Средней Азии, впервые в руки взявшие молотки и гвозди, совершенно без опыта работы, но зато дешевые в оплате… (Сгоревший купол Измайловского собора не забыли? Та же публика сваркой занималась. Да и то, зачем эффективным собственникам строители-специалисты? Деньги украл, за рубеж перевел, фирму закрыл – ищи ветра в поле. А кинутые гастарбайтеры пущай сами тут крутятся. Может, их за еду еще кто умный и эффективный наймет.)
А так, конечно, мама права – без всяких вещичек, из которых складывается семейная история, жить нельзя. Надо будет прикинуть, когда все более менее устаканится, как заскочить домой и что оттуда увезти. Гм, а куда? У меня же кроме места в казарме-салоне и жилья-то нет. Вот тоже – собрался родителей везти, а куда? Как остальных эвакуированных? Не дело. Может, они и правы, здесь-то вон видно – и уважают их, и полезными они себя чувствуют. Они ж у меня оба строители, а тут строить и ремонтировать – край непочатый. Помолодели даже. Или это от свежего воздуха такое?

Света притаскивает чудовищных размеров револьвер. В ее тонкокостной изящной руке вороненое железо выглядит особенно громадным. Сроду таких не видел, да еще снизу присобачен какой-то нарост. Тут у меня ума хватает сообразить, что это ЛЦУ, только не горит почему-то.
Калибр пугающий. Гнезда под патроны в здоровенном барабане, откидывающемся вбок, скорее под охотничий патрон. Ствол без нарезов. Самоделка, что ли? Да вроде не похоже, самоделка слишком уж толково обработана, заводская выработка явно.
– Ребята эту штуку в брошенной милицейской машине нашли. Вроде бы он под охотничьи патроны, но у нас тут таких нет и вряд ли будут. Если Степа согласится, подарок получится добротный. А с патронами вы поможете. Заодно и к вам летчик привязан будет.
– А как вы тут вообще очутились? Да еще и с детьми?
– Так мы все время так ездим. Весной намечаем маршрут, делаем заначки, чтобы летом не таскать. Детям полезно, многому учатся, да и здоровее становятся. А тут мы только лагерь развернули, друзья звонят из города один за другим, говорят все в один голос, чтоб мы не возвращались, сидели, где сидим. Ой, да что говорить. Потом решили выходить к жилью. За три дня добрались сюда, ваша деревня ближайшая оказалась.
Рассказ прерывают Степан и его приятели, громко вваливающиеся в дом. Прилетели, значит.
– Все, можно отправляться. Поляка пристегнули к креслу как следует и морду ему замотали как арабу в песчаную бурю, даже если и помрет – укусить не сможет. Николай вас уже ждет. Только пока отправитесь, хотел пару вопросов обсудить. По-быстрому.
– Валяйте!
– Нам нужно оружие и боеприпасы. У нас оружия мало – в нашей группе моя «сайга» да карабин Мосина. У тех, кто к нам присоединился, двустволка, АК-74 без патронов плюс помповушка. Да у Максимовых обрез двустволки с чердака… Еще мы смогли восстановить три винтовки из найденных в прошлом году, но из них одна только получилась более-менее рабочая – гильза в стволе была, а две – шомполки однозарядные практически. Патронов, уже говорил, смешное количество. Но у нас есть стволы без патронов. Вот я и хочу предложить обмен. Пилот отказался, а вы, может быть, согласитесь? Раз уж родителей увозите. В Кронштадте боеприпасы к этим стволам найти будет можно, я в этом уверен, а они редкие и дорогие, так что вам выгодно будет.
– Мы остаемся, – говорит отец.
– Что? – удивляется Степан.
– Мы остаемся здесь, – повторяет отец.
– Вот как? Знаете, очень рад. Спасибо! Это замечательно, что вы остаетесь.
Ага, очень замечательно. Просто колесом ходить от радости можно. Только не мне. Мне что-то радоваться неохота. Но спорить с родителями без толку. Если они что решили, я точно не сдвину. Даже если каши наемся и высплюсь.
– Ладно, давайте ваши стволы. Только, знаете, тащите все, что можете обменять. Если и впрямь есть дельное, так следующим бортом смогу забросить наменянное. И побыстрее, если можно. С этим чертовым поляком не рассидишься.
Степан минуту прикидывает, потом решает пойти ва-банк, благо мои родители остаются здесь.
На стол рядком укладывается уже виденный мною револьвер-слонобой, рядом револьвер поменьше, но еще больше навороченный. Тоже никогда не видал такой. Еще два явных «глока» и АК-74.
– А магазины?
Добавляется пустой магазин к «калашу» и три глоковских. Тоже пустые.
Думаю недолго, нечего тут думать.
Кладу свой автомат. Вынимаю магазины из разгрузки, выцарапываю все патроны, какие нахожу по карманам. К новой куртке не успел привыкнуть, промахиваюсь по карманам и обнаруживаю их не там, где ожидал. Всего набирается патронов еще на три магазина автоматных да горстка патриков к ПМ. Макарова отдаю прямо с кобурой. Очень хорошо, что не ПБ, его жальче было бы. Потом добавляю свою новую куртку, а себе забираю с гвоздя древнюю, еще отцовскую болонью. Она расползается в руках, но теплая. Долететь смогу. А там что-нибудь себе найду, тут новая куртка пригодится больше. Я же видел, что там, где у нас давным-давно в коридоре были развешаны старые и немодные одежки, стены стали голыми, а среди людей, живущих в нашей деревне, сейчас заметил пару в знакомых одежках. Видно, не озаботились потеплее одеться, холод же нынче еще собачий, вот и пошла в дело старая одежонка.
Куртка грюкает о стол. Вспоминаю, что во внутреннем кармане лежит «марго».
Забираю себе ее под явно сожалеющим взглядом Степана.
– Мне без оружия тоже нельзя. Мало ли что. Ружья еще не забудьте. Там патроны и всякая прочая полезность. И моему отцу оружие дайте.
– Понимаю, – кивает Степан.
– У меня есть, – отзывается отец и кивает головой – вижу в углу еще одну «мосинку» совершенно жуткого вида. Из бревна топором ложе с прикладом рублено, ствол коричневый от ржавчины. Та самая, которую ударами полена по шомполу перезаряжать.
– Степан, настаиваю, чтобы одно из ружей пошло отцу. Сами понимаете, у меня должен быть стимул сюда мотаться.
Степан кивает еще раз и улыбается. Странно на мрачной физиономии видеть хорошую улыбку. Перекладываю новонабранные стволы в мешки от ружей.
– Ладно. Посидим минутку молча – и пора.
Молчим. Сидим. Пусть домовой наставления даст.
Как всегда, нетерпеливый отец первым говорит:
– Пора.
Пора, так пора.

Проводы получаются неожиданно многолюдными и даже не лишенными некоторой торжественности. Полагаю, что со стороны это напоминает картину «Ляпидевский нашел лагерь Шмидта». Или как там оно на самом деле было, помню только дурацкую песенку:

Капитан Воронин
Судно проворонил,
А Шмидт сидит на льдине,
Как кукла на перине.

Ну неважно. Понабежало на наш отлет посмотреть не меньше полусотни человек всех возрастов и полов, как, помнится, описала чьи-то проводы одна восторженная журналистка. Густо публики набралось в глухоманную деревушку. Откуда, интересно? До трассы тут неблизко даже по прямой, а по дороге проселочной – и совсем бибини немеряные выходят. Мои потому и поехали рано, что всю весну, как таять начинает, не проехать тут кроме как на тракторе.
Коля еще суетится около самолетика своего, какие-то канистры стоят… Видно, дозаправкой разжился. Я еще вываливаю остающимся содержимое своей сумки с медикаментами: здесь оно может пригодиться больше, а я уж как-нибудь разживусь.
Обнимаюсь с родителями, жму руки всяким разным людям – и пора. С нами отряжают невысокого парня лет тридцати, вроде бы у него какие-то контакты есть в Кронштадте. Помочь надеется своему анклаву. Семью тут оставил, так что, надо думать, вернется.
Взлетает Коля так же элегантно, поле проваливается вниз, машущие руками человечки уменьшаются стремительно. Элегантный кружок над полем, качание крыльями – и нос самолетика разворачивается на базу.
Тихонько постанывает поляк сзади. Честно признаться, не уверен я, что мы его довезем, о чем до отлета предупредил и Колю, и нового пассажира. Пассажир только хмыкнул, дескать, и не такое видал, и предложил оставить поляка здесь же на поле. Может, оно и правильнее было бы, чем везти, но нам вколачивали долго и усердно, что за жизнь пациента надо бороться до конца, пока такая возможность есть. Причем делали это разными способами.
Например, мой профессор рассказывал, что был он совсем зеленым офицериком, чуть ли не сразу после училища. И попал по распределению на Дальний Восток, докторишкой на незначительный кораблик. Толком еще сработаться с таким же зеленым капитаном не успел, а тут и катастрофа грянула.
Цунами, вызванное мощнейшим землетрясением, которое произошло в Тихом океане в ста пятидесяти километрах от побережья Камчатки. Три волны высотой до двадцати метров снесли город Северо-Курильск и несколько других поселений. По официальным данным, погибло две тысячи триста тридцать шесть человек, а всего жило в Северо-Курильске около шести тысяч человек.
Город проснулся от толчков, кое-какие дома посыпались. Жители быстро забрались на склоны окружавших городишко холмов. Через час пришла первая волна. Небольшая. Кое-что разваляла, и публика вернулась обратно в город, разбираться с ущербом. Тут их и накрыла вторая волна, бывшая самой мощной. И домыло третьей.
Все, что могло плавать и летать, было брошено на спасательную операцию. В том числе и корытце моего будущего учителя. Что-то им не везло, в итоге уже совсем собрались возвращаться поближе к суше, но капитан для очистки совести спросил докторишку, могут ли они еще найти живых. Докторишко прикинул возможности человеческого организма, погодные условия и честно ответил, что шанс, хоть и маленький, все же есть. Может, кроме трупов попадется и живой кто. Поиски продолжили, а глядя на них, осталась и еще пара корытец поменьше, где докторишек по штату не полагалось. И утром следующего дня наблюдатели засекли что-то странное, но живое! К общему удивлению, скоро уже поднимали на борт совершенно очумевшего старика, плававшего в будке деревенского сортира. Дед очень живо описал, что у его внучки как раз была свадьба. Он отлучился по надобности в собственноручно сделанный им туалет, начал было делать то, за чем пришел, и сначала подумал, что слишком перепил, потом, что уже умер, а в конце концов обалдел, обнаружив себя плавающим в бурном море в собственном сортире. Как так произошло, толком никто не понял – дома сносило, машины плющило как консервные банки, даже танки ломало, а вот старательно сколоченная будка уцелела.
И тут же соседнее военное корытце выловило люльку с живым младенцем. По закону парных случаев.

Может, еще и поэтому я решил попытаться довезти пациента. Во всяком случае, второй пассажир спокоен, обмолвился только, что уже имеет опыт упокоения беспокойников врукопашную. Да и пилот настроен коллегу довезти. Корпоративное это у них, что ли?
Теперь остается связаться в очередной раз, чтобы предупредили лекарей, что я опять отличился и тащу им сюрпризик в виде роскошного перитонита. Осматривать серьезно этого парня было некогда, но тут все так явно выражено, что и пары минут хватило. Есть такое часто употребляемое выражение. «На его лице была видна печать смерти». На самом деле так оно и есть, это не метафора. Вот мне кажется, что у парня как раз то самое, что называется «лицом Гиппократа»: древний грек описал вид умирающего человека. Оказалось так точно, что и сейчас ничего в описание не добавишь: поляк бледен, кожа сероватая, синие губы, странно смякшие и слипшиеся, торчащий нелепо острый нос, ввалившиеся глаза – вообще все лицо осунулось, приобретя вид маски Страдания. Когда я с ним разговаривал, обратил внимание на лихорадочно блестящие глаза, а сейчас они у него полузакрыты. Заторможен, бормочет что-то по-польски, и мне почему-то по интонации кажется, что это бред. Уходит потихоньку от живых человек. Одна надежда, что наши грубые эскулапы отловят его трепетную душу на выходе и запихнут ее обратно в бренное тело.
Раньше считалось, что такое лицо – необратимо и человеку жить осталось не больше часа. Но мне вколачивали неоднократно, что до момента необратимой смерти, биологической, еще не все потеряно. Помню, что при перитоните вроде как маска появляется рано, и времени потому у нас должно быть побольше.
Мне кажется, что обратно мы летим быстрее, чем летели туда. Может, мерещится, но вроде пилот на педаль давит сильнее. Или педали тут в управлении ни при чем, не машина же? Предложение выкинуть больного поляка из самолета, в общем, понятно. Но был нюанс, который мешал мне на это согласиться. Поляк остался в самолете благодаря своим соотечественникам, с которыми меня свел давным-давно случай.
Знакомство мое с поляками было весьма своеобразным. Так уж повезло, что вместе с двумя своими коллегами я попал в программу обмена специалистами с немецкой клиникой. Соответственно и поехали. Ну до отъезда надо было пройти консульство, обменять валюту и так далее. Собственно, ничего не изменилось с тех пор, наши граждане все так же записываются и стоят в очереди, в то время как разные прочие граждане идут, разумеется, без очередей и записей. Потому ничего нового, все перипетии с получением виз и валюты опускаю. Кто их получал сейчас, в принципе знает, что ни черта не изменилось с давних пор, мы как были для Европы нежелательным элементом, так таким и остались.
Коллеги мои были женщинами. Одна полная, даже еще полнее по принципу «хорошего человека должно быть много», невиданно спокойная, отчего ей очень подходил титул «Ваша Безмятежность», но вооруженная изрядной дозой яда и твердо знающая свою выгоду, отчего часто напоминала Сову из Винни Пуха. Другая крепкая и статная русская женщина из тех, кто может остановить конем горящую избу. Натура цельная, но пугливая и страдающая по мелочам. Вот на поле боя я был бы за нее спокоен, а таможенники и пограничники пугали ее изрядно.
При всем том оказалось, что триумвират кое-что могет, и мы, в сжатые сроки преодолев всякие препоны, выехали на поезде. В самолет багаж моих попутчиц не влезал. Правда, они утверждали, что самолетом нам было долететь хлопотнее – клиника, с которой снюхалось наше руководство, была несколько в глубинах Германии, куда самолеты летали только с несколькими пересадками. И в конце все равно пришлось бы пилить поездом.
Ехали врозь – в разных вагонах. При этом моим компаньонкам достался вагон с сомнительным отоплением. Они мерзли, в моем вагоне был сомнительный запах, отчего я не мерз. Еще в их купе ехала вдрызг простуженная парочка, и мои коллеги сильно опасались, что тоже заразятся. Как порядочные люди, они потом выполнили свое обещание, заболев и заразив заодно принимавших немцев. Мое купе тоже было на удивление разношерстно – и англичанка, ехавшая из Китая, и полячка из Челябинска… В общем, куча немцев-студентов, которые скатались до Владивостока и теперь возвращались обратно, не выглядели уж очень сильно из ряда вон. В первый же вечер они устроили пожарную тревогу, отмечая день рождения одной из девчонок – свечки в торте возбудили противопожарный датчик, и прибежавшие проводницы своим трагическим речитативом, наложенным на хорал «Хэппи берздей ту ю», создали что-то очень похожее на кантату «Александр Невский».
Утром мы прибыли на границу. Опыта перехода границы у меня не было никакого. Правда, вроде документы у меня были качественные, как заверяла перед выездом Ваша Безмятежность.
Наконец зашли пограничники. Когда они посмотрели на меня, я понял, что это за взгляд – это был взгляд патруля великогерманской фельджандармерии, наблюдающего вышедшего им навстречу из леса мужика с волочащимся парашютом, в буденовке и с рацией в грязных лапах. Остальным в купе тоже стало крайне неуютно.
Внятно сказав глазами: «Ух вы, шпионы проклятые!» – офицер ртом произнес:
– Ваши документы, пожалуйста!
Пока он шлепал штемпель в роскошный английский паспорт, в скромненький польский, красный мой и какой-то невнятный консулярский моего соседа сверху, я старательно думал: не случается ли порой, что офицер путает временами, что чем произносить? Когда он козырнул и ушел, все облегченно вздохнули. А потом пришли таможенники. И я снова вылез из леса с парашютом.
– Что запрещенного везете? – осведомился таможенник.
«Гашиш и пулеметы!» – чуть не брякнул я в ответ. Слава богу, что не брякнул.
Позже я рассказал о своем нелепом хотении коллегам, и мне в ответ поведали про такого же остряка. В его багаже был китайский сервиз. Добрая сотня всяких предметов и предметиков была упакована коварными китайцами в небольшую, но тяжелую коробку. Хозяин этого сервиза в ответ на прямой вопрос: «Везете ли наркотики?» – очень умно решил пошутить и задумчиво ответил: – «Не знаю. Возможно, и везу».
Таможенники невозмутимо распотрошили весь багаж, распаковав заодно и китайский сервиз, развернув каждую финтифлюшку. Оказалось, что наркотиков все же нет. Зато есть гора бумаги, в которую была завернута прорва фарфора. Остаток пути шутник, чертыхаясь, пытался повторить сатанинский труд китайцев, складывая эту головоломку под тоскливыми взглядами вытесненных в коридор бумагой и фарфором соседей. Разумеется, в коробку и трети не влезло, так что доставка фарфора вышла шутнику боком.
Но всему хорошему бывает конец, и вскорости поезд медленно-медленно стал переползать ничейную полосу. Я предложил спутницам выскочить из вагона и попрыгать по аккуратно разглаженному песочку, который навевал самые идиллические мысли, но они не согласились.
Польские погранцы пыжились, показывая, что они тоже пограничники, но ни в какое сравнение с нашими они не шли, жалкое зрелище. Так же разочаровали и таможенники. Пришлось глядеть, как переобували наш поезд, подняв все вагоны метра на три мощными подъемниками и укатив наши колеса другому составу, идущему в Россию, а нам прикатили его колесики, на узкую европейскую колею рассчитанные. Определенно европейцы не умеют жить широко.
А через несколько часов мы прибыли в Белосток. Уже смеркалось, а мы собирались пообедать. Для моциону и от полноты чувств, впервые оказавшись за границей, я решил сбегать на видный совсем рядом вокзал. Глянул висящее в коридоре расписание – стоим десять минут. Спросил на всякий случай проводницу. Та подтвердила – стоим десять минут. Ну за десять минут я добегу до канадской границы, не то что до вокзала и обратно.
Выскочив, я шустро замаршировал в обход загораживающего вокзал состава, заглянул, не сбавляя темпа, на сам вокзал, очумел, увидев ценники с диким количеством нулей – счет любой ерунды шел на тысячи (скоро-скоро Гайдар и нам такое подсуропил), и бодро вернулся назад…
И увидел задние огоньки своего поезда метрах уже в трехстах, причем они очень быстро удалялись.
Первые ощущения при этом не поддаются описанию. Не припомню, чтоб кто из великих такое описал. С трудом удерживаясь от желания дать себе по морде, я высказал все, что думаю о своей персоне. Получилось как-то однобоко.
После этого я кинулся к дежурной по перрону. Круглолицая белобрысая паненка в форменном берете отнеслась ко мне весьма прохладно, объяснив на смеси польского и русского, что вернуть поезд не может. Мой горестный вопрос: «А с чего это поезд так быстро уехал?» – ее просто удивил. Оказывается, тут в Белостоке поезд стоит ровно минуту. Ну а рассказ о словах нашей проводницы о времени стоянки вызвал красноречивый женский взгляд, одновременно передавший всю глубину презрения настоящей железнодорожницы к бестолковым пассажирам и не менее бездарным дурам, порочащим славные железные дороги. Я бросился на вокзал, где излил свою скорбь в окошко с надписью «Информация». Информация посоветовала мне обратиться к дежурной по перрону. Не думаю, что я в это время выглядел величественно. Пожалуй, скорее наоборот. Во всяком случае, я не удивлюсь, если кто-нибудь найдет в Белостоке мое лицо, которое я в эти минуты потерял.
Впрочем, вскоре я уже был в дежурке у той самой паненки. Там же была и весьма седая пани. Я в красках описал свою ситуацияю и так обильно посыпал главу пеплом, что обе женщины смягчились. Надо отметить, что, несмотря на свою безалаберность, я все же имел при себе визитные карточки, кошелек с рублями и двадцать дойчмарок. Ну и паспорт тоже был при мне, так что я был не совсем пустой.
После вручения визиток и моего раскаяния дежурная связалась с Варшавой-центральной и договорилась, что у проводницы моего вагона (У-у-у-у! Корова расседланная! Даже чая за сутки приготовить не удосужилась!) заберут мой билет. А до Варшавы меня подбросят через полтора часа с четвертого перрона поездом Гродно – Варшава. Далее я околачивался это время вокруг дежурки и в самой дежурке. Думаю, что я скрасил время белостокским служащим, так как приходившие сотрудники с интересом выслушивали рассказ про «глупство пана доктора» и осматривали меня как экзотический экспонат.
Можно не упоминать, что сгоряча я забрался в обшарпанный коротыш-подкидыш из трех вагонов с локомотивом, забитый затрапезными пассажирами. Почуявшая неладное дежурная прибежала вовремя, и вывела меня оттуда, как оказалось, этот недопоезд местного рейса и идет вообще не туда. Она даже за это время подкрасила белесые бровки и реснички и стала еще симпатичнее.
Дальше меня уже не выпускали из поля зрения и сдали наконец с рук на руки полной добродушной пани начальнице – бригадиру проводников в гродненском скором. До польской столицы доехал в теплой компании, разве что пожилой пышноусый поляк долго мне пенял на наших таможенников и на то, что мы не учим польский язык. В Варшаве мы дружески простились, бригадир Гиня привела меня туда, где ждал меня билет, всучила мне тридцать тысяч злотых на перекусить, предупредила, что вокзал криминально опасен и надо держать ухи на макушке, и мы расстались.
В дежурке мне отдали билет. Он тоже был непривычный – этакая книжечка, на каждой страничке обозначался очередной отрезок пути – после каждой пересадки, что ли, или по зонам. Надпись на нем «Ленинград – Лондон» меня несколько смутила. Ехал-то я в Штутгарт. Не спорю, Лондон тоже интересный город, тоже на юге, но на юге Англии, а Штутгарт – на юге Германии. Не так далеко, особенно если вспомнить моих соседей по вагону, но как-то странно. В билете была страничка Варшава – Берлин, потом зачем-то Берлин – Гамбург, страничка – билет на паром Гамбург – Дувр и опять железнодорожное Дувр – Лондон.
Минуту я стоял, соображая, в чем причина такого англоманского перерождения моего билета. Потом вдруг понял, что дура проводница осталась верной самой себе и отдала в Варшаве не мой билет, а билет толстой девахи англичанки – моей соседки по купе.
Несмотря на торжественность момента, я заржал так, что присутствовавшие вздрогнули. Сквозь смех я как мог объяснил, что отстал от поезда, потому как проводница ошиблась во времени стоянки, а сейчас она оставила не мой билет, а соседки по купе. Паненки сказали что-то вроде «О доз рашенз!» но по-польски и зашушукались.
До прихода поезда на Берлин еще оставалось время, и я успел перекусить, сидя в буфете с какими-то подозрительными мужиками бомжового вида. Эх, знать бы, что вскорости все это будет и у нас – и безалкогольное пиво за девять тысяч, и бомжи повсюду, и прочие радости демократии… Пока подивился на прилавки со всякими химически-яркими пойлами и кучами нулей на ценниках и пошел встречать поезд на Берлин.
Вообще-то у польских железнодорожников форма синяя. У белокурой бестии, оказавшейся бригадиршей этого берлинского состава, как мне показалось, форма была черная, а когда она, выслушав меня (причем оказалось, что русского она не понимает, и мне пришлось толковать на немецком, что придало этой сцене еще больший трагизм), отшвырнула прочь окурок, я понял – хана! Нет у меня будущего!
Окурок как трассер прорикошетил по перрону. Я проводил его тоскливым взглядом и влез в вагон, воспользовавшись тем, что бригадирша куда-то ускакала. Тут явно поляки слопушили: наши ни в коем разе не дали бы мне вот так просочиться. Я тем не менее захватил плацдарм в тамбуре и судорожно окопался.
Потому, когда бригадирша явилась на суд и расправу с пополнением, я уже перевел дух и был готов. Мне объяснили (на этот раз уже по-русски), что билет – это фигня, а я должон доплатить за плацкарту. И белокурая бестия, и ее вспомогатель выжидающе на меня уставились после своего ультиматума. «Ви есть окружьены. Сдафайтесь!» – прямо висело в воздухе.
Я осторожно поинтересовался, вифиль все это платцкарте будет костен? Ответ впечатлил. И сумма, названная в рублях, марках и злотых трижды показалась несусветной. Я, как любой нормальный мужчина, тут же перевел ее в бутылки пива. Получилось пять польских бутылей, сто тридцать советских и двадцать пять немецких. Мне стало ясно, что меня считают окончательным дураком. Отчасти я в этот день был согласен с определением, но вот окончательным быть не хотелось. Я начал топыриться.
И тут полячка допустила ошибку – меня оставили на время в покое. Я был готов встать насмерть под огнетушителем и стоять так до Берлина или отдать те деньги, что у меня были, но не в таком количестве, как мне было предложено.
А еще захотелось навести справки у кого-то, кто лучше разбирался в вопросе денег, пива и валюты. Вагон уже был европейский, все двери в купе – стеклянные, и потому было видно, кто где сидит. Народу, правда, было немного. Я обратил внимание на двух мужичков постарше, у которых багаж состоял из жутко знакомых зеленых деревянных ящиков с родной абракадаброй – трафаретные буквы недвусмысленно давали понять, что в ящиках нечто под маркировкой ЯПДЩ – 1288 ЛДЫФ 2Ц. Ну не ручаюсь, что написано было именно это, но явно едут люди из СССР.
Вот я и спросил у них совета насчет стоимости плацкарты. Они повеселились, порадовавшись расчетам в пиве, и вразумили, что да, меня пытались нагло надрать. В итоге железнодорожная бестия надрала сама себя – паны заплатили за меня сильно меньше, чем было запрошено, и категорически потом отказались от возмещения убытков. В итоге мы провели время в приятной беседе, и в Познани я помог им выгрузить эти самые ящики – были панове на конференции в Одессе.
Немецкий погранец разочаровал, да еще и форма на нем сидела как в кино про немцев. Таможенники немецкие даже не почтили визитом, и я прибыл в Берлин. Коллеги меня уже ждали. Оказалось, англичанка долго плакала, что ее билет гавкнулся. Мои дамы ей искренне посочувствовали, но ни одной из трех не пришло в их тупые репы, то есть очаровательные, но явно пустые головы, что стоит придержать английскую деваху и встретить ее билет, поменяв на мой. Они сильно удивились тому, что не сообразили сделать такой, в общем, простой ход. Теперь толстуха с синим британским паспортом и моим билетом растворилась в Берлине, а Берлин – довольно большой город. На вокзале я толстуху не обнаружил. Встал вопрос, как ехать. Поезд в Штутгарт отходил через час. Следующий через двенадцать часов. Тут мадам Сова заявила, что Германия хоть и объединилась, но вокзалы западного сектора независимы от восточного. Дескать, если дернем на Запад, то вполне может быть, оттуда идет еще какой-нито поезд. Ну раз она так уверенно это заявила, мы поехали на запад в метро. И тут в вагоне я приметил парня с девушкой – они всю дорогу лизались в коридоре моего вагона, что явно говорило о сильных чувствах, которые не обломало даже путешествие поездом во Владивосток и обратно.
Я знал, что вся артель, в которой были и эти двое, тоже ехала в Штутгарт, и потому решил, что полезно будет спросить немцев о немецких порядках. Сначала я говорил по-немецки. Потом измученный парень спросил, говорю ли я по-русски. Далее говорили как получится, а Сова вставляла еще и фразы на аглицком.
Выяснилось, что поезда в Берлине все увязаны друг с другом, потому тащиться на Западный вокзал нет смысла, а их артель как раз ждет эту парочку, чтоб сесть на поезд на станции метро – так вот у них лихо, что метрополитен объединен в городе с железной дорогой. Вопрос с билетом в Лондон был неясно понят, да и трудно мне было изложить суть, но меня заверили, что в их крейзиартели могут найтись желающие поехать именно в Англию, а не домой.
Скоро мы вышли на метрошный перрон. Я увидел кучу спутников этих моих поводырей. А когда подошел ближе, толпа расступилась, словно театральный занавес, и в центре на чемодане сидела плачущая толстуха-англичанка. Дальше был хеппи-энд, достойный Диснея, Голливуда и даже Болливуда, потому как встреча двух идиотов на промежуточной станции метрополитена в Берлине ничем иным быть не могла.

Вот памятуя о том случае, как-то не поднялась рука избавиться от мутного и тяжелого пациента.
Предложивший облегчить самолет на одного поляка мужичок отнесся к отказу достаточно спокойно, только заметил, что поляк все равно сумасшедший, так что нахлебаемся. Это заявление заинтриговало нашего пилота, и Николай потребовал уточнений.
Оказалось, что, пока Никола осматривал стоящую на аэродроме в Кречевицах польскую «аннушку», мужичок успел пообщаться с теми, кто на ней прилетел. Ну поляк уже был плох, один из двух его товарищей молчал как убитый, а вот другой с удовольствием чесал языком, видно, хотелось выговориться. Оказалось, что эта парочка – телохранители весьма известного олигарха. Заваруха еще только начиналась, а босс с почти сотней охраны, обслугой и родственниками уже вылетел из режущей дуба Москвы в добрую милую Англию, где в Лондоне в его особняке проживала дочка.
Оказалось, правда, что в Лондоне все ровно то же, что и в Москве, если не хуже – возможности-то в Москве у босса были куда толще. Уже начиная с посадки в аэропорту стало ясно – надо отсюда тикать. За дочкой была отправлена команда весьма тертых калачей. Дочку они привезли, потеряв во время операции добрую треть состава телохранителей. Информация оказалась паршивой – в Лондоне полыхнула эта странная эпидемия отнюдь не хуже, потому кое-как, но удалось дернуть в Испанию, где у босса была опять же изрядная жилплощадь. Через пару дней началось и в Испании, да так добре, что босс решил уносить ноги на Кипр. Теперь в самолете салон был почти пуст. Разумеется, на Кипре тоже было где жить. Только вот сесть на аэродроме было невозможно – там уже шла отчаянная резня турок с греками, и поперек взлетной полосы перло несколько танков, а вокруг все горело и взрывалось. Телохранитель был уверен, что по ним с земли стреляли, только вот не попали, к счастью.
Полетели в Израиль, хотя топлива было в обрез. На подлете к ним пристроился какой-то древний керогаз еще времен царя Соломона, но с торопливо намалеванными опознавательными знаками израильских ВВС. Оказалось, что израильтяне сбивают все московские борта, потому что именно с них на Землю обетованную поперла Катастрофа. Но тут летчик этого керогаза, сам москвич из-под Киева, решил пока не торопиться их уничтожать в воздухе. Правда, говорил этот киевский москвич со страшным одесским акцентом, но так-таки не сбивал все же.
Без дозаправки было никак невозможно добраться хоть куда-нибудь, и после переговоров борт приземлился на каком-то армейском аэродроме. Далеко ходить не позволили измотанные, запыленные и злые как собаки измученные солдатки в невыразимо громадных беретах поверх касок. Топливо дали. Босс подписал какие-то бумаги, отчего буквально позеленел. Затем пришлось лететь в Грецию. Разумеется, и там была вилла. В Греции дела оказались не лучше, чем в Испании, потому сели на забытый богом островок, правда, с хорошим современным аэродромом. А там босс схитрил, бросив свой здоровенный и прожорливый самолетище, взамен стырив чужую авиетку поменьше. Несколько человек, которые не влезали, были отправлены по разным делам и слишком поздно поняли, что их кинули во всех смыслах этого слова. В число неудачников попали и эти двое бодигардов. Далее их посадили в кутузку за соучастие в воровстве самолета. Потом на острове началось черт-те что, и они, поработав на местных как штрафники – отстреливали в самых антисанитарных условиях из допотопных стволов уже изрядно шустрых зомби, познакомились с таким же штрафником – вот этим самым поляком-летчиком. Поляк прилетел сюда из Польши, и была у него идея-фикс хоть как-то добраться до Австралии. В Австралии жили его родичи, и вообще он был абсолютно уверен, что там все должно быть куда лучше, чем в сумасшедшей Европе. План побега родился сразу, когда один из бодигардов вспомнил, что под Новгородом в Кречевицах базируется полк дальней бомбардировочной авиации. По опыту всего виденного бодигарды убеждали поляка, что летяги дезертируют, разбегутся или передохнут. Вот поляк и загорелся. Как уж они удрали – отдельная песня, топлива в поляцкой «аннушке» хватило в обрез. Однако не только летчиков на аэродроме не было, но и самолетов. И завязли.
– Я, знаете, буду сюда заглядывать. Мне тут понравилось, – говорит неожиданно летчик Коля.
– Что так?
Коля загадочно улыбается.
– Чем нашего орла прикормили? – поворачиваюсь я к пассажиру сзади.
– Да пригнали в деревню найденную на дороге цистерну с топливом. Аккурат для этого аэроплана оказалось.
– Что-то я ее не видел.
– А мы ее примаскировали. Аккурат рядом с полем, это если вдруг ахнет, деревню чтоб не спалило. Так что всегда в гости ждать будем.
– Так вы на трассу ходите?
– А чего еще остается? Кушать-то хочется всегда, да еще три раза в день.
– Опасно же!
– Конечно. А что еще остается? Со Степаном повезло – толковый мужик.
– Да я вижу. А он по профессии кто?
– Журналист.
– Журналист?!
– Да, а что такого?
– Ну я просто к этой пишущей братии хреново отношусь.
– Значит, не везло раньше. Во-первых, лесной он человек. Во-вторых, разбирается, что делать в такой ситуации.
– Воевал, что ли?
– Этого не знаю. Но книгу он написал про партизан Ленобласти. Вот всякие партизанские трюки и применяем – лихо выходит. Пока всех потерь один человек. На банду нарвались. Мы к ним как к людям – наш-то, он добродушный такой был мужик, доверчивый, рукой им помахал, а они заулыбались, и из-за их спин ему в голову пуля прилетела. Сволочь…
– А вы?
– Нам бежать пришлось. У тех автоматы оказались. Вот тогда партизанские штучки и пригодились. Степан успел пару мин поставить. Эти уроды и нарвались. Оружие, правда, они со своих сняли, не разжились мы ничем, да еще и на нашем дробовичок был, пропал.
– Погоди, а мины-то откуда вы взяли? Они ж погнили все после войны.
– А у Степана с прошлого года осталась в воронке нычка, винтари тоже оттуда. Они тогда несколько наших бойцов собрали, мешок с останками вынесли, а железо оставили – саперы в этом году обещали все это грохнуть вместе с тем, что они бы этим сезоном собрали. Там и несколько минометок было. Вот он их и пользовал, переделал как-то. У него и сейчас пара осталась, если что, прикрыть отход отлично можно.
– Тоже партизанские штучки?
– А чьи же еще? Был такой капитан Герман, Александр Викторович. Вот, по-моему, Степан им и вдохновляется. Слыхал о таком?
– Ну а как же, у нас в Питере улица есть Партизана Германа. Он вроде Партизанский край организовал?
– Точно. У него сначала было сто бойцов. А потом стало около двух тысяч пятисот. Воевал отряд отлично и устроился хорошо – рядом с базой был построен настоящий аэродром со всеми службами, такой, что мог принимать тяжелые транспортники, выставлены посты ВНОС и зенитные расчеты. Проблему снабжения и связи с Большой землей решили. Немцы своими истребителями стали мешать полетам. Атаковать немецкий аэродром было невозможно – охранялся отлично. Так партизаны раздолбали базу с ГСМ в Порхове и склады в Пушкинских Горах, те охраной были обделены. Справились достаточно легко, пожгли горючее, боеприпасы, расходные материалы. Люфтваффе намек поняло, и больше истребители уже не мешали.
Я вижу, что Коля навострил уши. Ну да, его тема.
– Смотри-ка ты, прямо как по писаному рассказываешь, – говорю я пассажиру.
– А Степа мне черновики показывал. Так что я в курсе. Да и запомнилось, пока перечитывал. Тем более интересно же. Представь, в тылу врага создать не только базу с казармами, кухнями, банями, лазаретом, штабом, складами и тому подобным, так еще и аэродром. И немцев за год набили больше девяти тысяч шестисот. Мостов три десятка взорвали, танков грохнули с десяток.
– Им что, немцы не мешали?
– Мешали, конечно. Например, прислали команду спецов – егерей с опытным командиром. Они на Смоленщине уничтожили полтора десятка партизанских отрядов. В этой команде были знающие следопыты, собак обученных много. Действовали грамотно. С убитых или захваченных партизан снимали обувку и одежку и шли, не торопясь, с собачками. Если собачка нарывалась на махорку или еще что такое же, ее меняли. А саперы смотрели, чтоб песики с кинологами не нарвались на мины. Так на базы и выбирались. И ликвидировали там всех. Хваткие были немцы, серьезные. Пришлось устраивать ловушки, трепать эту команду, минировать дорожки, следы путать. Но это все могло только отсрочить неизбежное – егеря бы все равно рано или поздно на базу вышли. Ну вот так и получилось, что взяли шустрого «языка» партизаны, не очень аккуратно провели – запомнил дорогу, и даже заминировали они так, что он видел, куда мины поставили. А потом прохлопали – у самой базы удрал. Да так ловко, что не подстрелили и не поймали. Командир карателей из рапорта этого шустрого немца понял, как партизаны его дурили: гати у партизан были на болотах притопленные – настил под водой, не видно его.
Сидевший до этого спокойно польский летчик вдруг выговаривает длинную тираду, обращенную к какой-то Ясе, повторяет имя несколько раз, опять затихает.
Парень продолжает как ни в чем не бывало рассказывать:
– Взяли егеря пехотное усиление и рванули. И с концами пропали – практически две роты пехоты да егеря всей командой… Гать-то подорвали фугасами перед колонной и за ней, как втянулась. А авангард постреляли – на болоте не заляжешь. Остальных и стрелять не пришлось – болото съело. Гать-то была жидкой, фальшивой, не предназначенной, чтоб куча солдат на ней стояла, да еще и проложена там, где одна разведгруппа с шустрым «языком» могла проскочить. Хорошее местечко для этой гати выбрали, гиблое с гарантией. И базы там не было, одна инсценировка.
– Толково! – одобряет Коля, внимательно слушавший эту историю.
– Так а то же, – отзывается рассказчик.
Поляк опять что-то бормочет. Пассажир внимательно осматривает ту часть лица больного, что не замотана.
– Живой пока. Скоро прибудем?
– Трави дальше, быстрее долетим. Я и так стараюсь, и ветер попутный кстати, – отвечает пилот.
– Тогда расскажу про железную дорогу. Кроме аэродрома у Германа еще своя железная дорога была. Раньше узкоколеек много было, торф возили, лес. Вот одна такая ветка для перевозки торфа очень удачно была проложена – практически к линии фронта и достаточно близко от базы. Мало того, и подвижной состав был – паровозы, вагоны. И практически вся ветка по такой глухомани шла, милое дело ездить из немецкого тыла к нам за линию фронта. Только один кусок проходил у железнодорожной узловой станции, там как раз торф и перегружали раньше. Ясно дело, гарнизон немецкий на станции. Сильный гарнизон. Разумеется, так просто состав не проведешь. Потому на первых порах как состав вести, так с другой стороны по гарнизону удар наносили – обстреливали. Немцы такую взаимосвязь обнаружили, сделали выводы. И перестали обращать внимание на составы, по узкоколейке шмыгающие. И нападения на гарнизон прекратились. Партизаны ездят, немцы не видят. Соответственно и те, и другие ведут себя прилично. Такого никогда не бывало, чтоб у партизан свой аэродром солидный, своя железная дорога и чуть ли не по расписанию все это работает. Партизаны тоже не хамели – ездили ночью, без песен и гармошек. Немцы аккуратно светили не туда. Все довольны. Комендант гарнизона убыл с повышением на новое место службы, прибыл сменщик – служака-майор. Намеков не понял, оттого, что по вверенной его гарнизону территории регулярно и постоянно партизанские составы ездят, натурально очумел. Той же ночью, как он прибыл, очередной состав угодил в засаду, трассу перерезали. На следующий же день гарнизон был атакован, смят, кто мог – удрал, станцию партизаны удерживали несколько дней, что смогли – вывезли, что не смогли – сожгли и взорвали, заодно снесли пять мостов. Один из них стратегического назначения. Дорога на двенадцать дней встала. Майор погиб. Что странно, партизаны его в свои отчеты не включили, не они вроде его застрелили, получается. А вернувшиеся на станцию немцы оттянули проволочные заграждения так, чтоб они до этой узкоколейки вообще не доходили, и в упор перестали возобновившееся движение замечать. Тут еще момент: немцам было известно, что попавшие в плен к германовцам солдаты получали статус военнопленных и перевозились за линию фронта на Большую Землю живыми, что вообще-то для партизанской практики было совсем нехарактерно. Еще и поэтому желающих плевать в колодец было мало. И возили как раз мимо этой станции. Вот таким путем и образовался Партизанский край. Герман был грамотным организатором, местных жителей берег. Вот лекарю, наверное, будет интересно узнать, что лазарет на базе работал и для местных жителей, и даже своя «скорая помощь» была – в деревни выезжала. Конечно, налаженное снабжение позволяло партизанам не напрягать местных с провизией, а немцы попугивались там шариться, так что всем было хорошо.
– Идиллия прямо-таки, – хмыкает Коля.
– Это и погубило в итоге. Слишком все уж стало хорошо и мирно.
– И? – поворачивает голову летчик.
– И немецкому командованию стало известно, что немецкие военнослужащие для передвижения по территории просят у партизан пропуск. Командование взбеленилось. Бросили на ликвидацию края полнокровную дивизию с танками, артиллерией, еще частей в усиление наскребли – даже сняли с фронта. Авиацией подкрепили. Устроили карательную операцию, стали жечь деревни. Население побежало под защиту партизан, тем солоно пришлось. Вырвались из кольца, но Герман погиб.
– Как-то слишком уж на роман похоже, – сомневается Коля.
– На войне и в любви все возможно, – отвечает пассажир.
Ну да, действительно. Это мы свой опыт похерили, те же чечены и афганцы как раз опыт партизан наших же тщательно изучали. Рыгнулось нам это сильно…
– Все, прибыли, садимся, – замечает летчик и начинает активно переговариваться с землей.

В больнице меня сразу отправляют на помывку. Санитарка подозрительно крутит носом, когда я складываю свои шмотки на стул в предбаннике помывочной.
– И чем таким необычным я озонирую воздух? – спрашиваю у санитарки.
– Паленой шерстью, горелой химией и еще какой-то гадостью. Я сейчас еще мыла принесу.
Ну да, разумеется…
Поляка уже потрошат в операционной. Шансов у него негусто получается – по срокам, если память не изменяет, пятьдесят процентов. Но мы его кантовали не раз, трясли, так что вполне может быть и ниже. Впрочем, я его привез живым, уже хорошо. А с процентами дело такое, что если бы ему прогноз давал один процент на то, чтоб выжить, и он бы выжил, ему было бы плевать на остальные девяносто девять. И наоборот соответственно.
Отмывшись и вроде бы избавившись от своих запахов, обнаруживаю, что старательная бабка оставила мне только халат, все такой же сиротский, тапки-шлепки да на стуле лежит вынутый из кармана болоньи пистолет, еще «малыша» она оставила тут же. Мешок с экзотичными стволами запихнут под стул. Ну что ж, пошли так. Надо бы бабке что приятное притащить, больно уж работник хороший. Заботливый, старой школы.
Николаич с большим интересом перебирает стволы из мешка.
Проверяет весло АК-74, кивает, ставит в сторону, потом удивленно проверяет «глоки», еще больше удивляется, осматривая револьвер-слонобой, разглядывая камеры в барабане и ствол на свет. И уж совсем неприкрыто дивится на последний револьвер. Я только сейчас замечаю, что ствол у этого револьвера расположен совершенно непривычно – снизу, а сверху просто полая хрень, явно под ЛЦУ.
– Это что такое?
– Получается так, что это, в общем, хорошее приобретение. А родителей как устроил?
– Не полетели они. На лето на даче остались.
– Вот даже как? И почему?
– Ну там народу набралось с полсотни, мои себя нужными почуяли, причем там больше нужными, чем здесь. Опять же там детей куча. А моим неловко.
– Интересное кино. И что дальше делать?
– Пока не знаю. Наверное, дружбу с летунами заводить, подмазывать их и умасливать. Около моей деревушки вроде получается полевой аэродром устроить – есть посадочное место, цистерну с топливом там прихомячили. Ну и группа вполне боеспособная, особенно если оружия им подкинуть. Кстати, летуны тоже насчет оружия спрашивали. У Ильяса что?
– Латали Ильяса долго. Заходил ко мне, свистел. Сейчас дрыхнет без задних ног в соседней палате. Завтра если все срастется, ему временные зубы вставят. Но это вы хорошо съездили, ничего не скажешь, добротно, дураки еловые. Чудо, что живы остались.
– Вот, кстати, Николаич, родители меня спросили: если я их сюда привезу, где им жить? И Ильяс обещал взыскать с меня за отданный в виде взятки на берегу «кедр», дескать, ухухоахоо – вычту из прибытков. У меня какие прибытки-то?
– Не надо съезжать с темы, доктор. Вы сами-то понимаете, что вляпались сильно, а могли и еще сильнее?
– Ну Ильяс же командир…
– Свалить вину на начальство – это правильно, – кивает одобрительно Николаич, – но свою башку включать тоже стоит. Вот кто такой этот Ремер? Что за группа? С чего их приговорили? Может, и нас тоже приговорят одним походом? Мне пришлось подтвердить, что этот с перебитой ногой – наш человек. А он кто?
– Понятия не имею. Вояка какой-то.
– Замечательно. Нет, надо мне вылечиваться, а то вы там наструячите. Ладно, утро вечера мудренее. Стволы привезли хорошие, обмен одобряю. Насчет жилья и прибытков – вопрос хороший, завтра будем с Ильясом думать. А теперь получается так, доктор, что вот нате вам видеозаписи и до утра вы их должны просмотреть и выделить те, у которых может быть практическая отдача. Ключ от видеоаппаратуры у сестры хозяйки. Она, к слову, обещала еще и кофе предоставить.
– Ясно. Ну я пошел?
– Идите уж…

Сестра-хозяйка сначала принимает меня за пациента и шугает немилосердно. Потом в знак примирения отводит на кухню, где мне достается приличная порция тепловатых ленивых голубцов, к сожалению, под майонезом, а не со сметаной, как положено вообще-то. (Определенно классические голубцы я последний раз ел у бабушки, готовившей их как положено – даже с обвязыванием ниточкой, чтобы капустный сверток сохранил форму до подачи на стол. Совсем вкус был другой, теперь я уж точно нормальных голубцов не поем – ленивые все, жаль.)
Две поварихи, уборщица и сестра, любуются, как я жру, и любопытствуют о том, что с самолета было видно. С удовольствием бы порассказывал, но мне и так всю ночь смотреть чертов архив, спать не придется, скорее всего. А я чувствую, что здорово вымотался за эти дни. Определенно в Петропавловке было куда как размереннее и спокойнее. Чтобы не думать об этом, заканчиваю трапезу, благодарю и тащусь за полноватой сестрой-хозяйкой принимать видеотехнику под свою ответственность.
Можно начинать. Сестра удалилась с некоторой излишней поспешностью, обеспечив меня початой банкой кофе, электрическим чайником, здоровенной чашкой и ложкой.
Я бы и сам удалился. Если бы не слабая надежда на то, что какие-то купленные дико дорогой ценой, возможно, полезные для нас данные о разумных морфах тут есть, черта лысого я бы на это подписался. Тут можно долго распинаться, тем более что у некоторых «ценителей» такие записи бешеных денег стоят. Но вот лично мне по целому ряду причин смотреть все это, если тут нет сведений по морфам, – пустая трата времени.
В отличие от своих последователей основоположник, давший этому направлению в сексе свое имя, – маркиз Де Сад был безобидным фантазером и сам девушек ни разу не потрошил. Ну сравнительно безобидным, конечно. Несколько человек-то он угробил, было такое. Но тут чистое убийство по неосторожности – решил он устроить веселую групповую оргию, для чего в угощение своим гостям выставил пирожки, в начинку которых щедро сыпанул шпанских мушек, бывших тогда известным афродизиаком. От души сыпанул, что характерно. Только не читал маркиз старину Теофраста Бомбаста фон Гоненгейма, ака Парацельса. А у кантаридина, который, собственно, и делал шпанских мушек вожделенным товаром, очень маленькая разница между возбуждающим воздействием и смертельной дозой. Ясное дело, никак маркизу было не рассчитать по порциям, а уж про расчет на килограмм веса и речи быть не могло. Вот и померло прямо на месте угощения семеро гостей, а остальные тяжко отравились. Такая вот оргия вышла.
Вивисектор фантазией особой не обладал, зато возможностей у него было в этой чертовой секте достаточно. Я же помню прекрасно тех девчонок, которых мы тогда видели в «медпункте», так что уже представляю предстоящую мне на всю ночь развлекуху. Мерзотную развлекуху, сразу могу сказать.
Ладно, поехали. Самое кислое – слушать тоже все это придется, потому как из обмолвок, обрывка фразы можно сделать внятный вывод, получить ключик к информации, а значит, прокрутить на скорости не выйдет. Кассеты даже не пронумерованы, какие-то условные значки только прилеплены – самому хозяину кассет было понятно, что да как, а мне лучше карандашиком пронумеровать и записать, что, собсно, на кассете.
Я все-таки чуток пользуюсь быстрой перемоткой, когда видно, что вивисектор ничего не говорит. Покойный беспокойный вивисектор ничем не удивил – был он при жизни закомплексованным неудачником, очень похоже мучился от неуверенности в себе и потому страдал еще и импотенцией, что на видео отлично видно: не стояло у него от вида красивых раздетых девчонок, зато срабатывало, когда он бил, потрошил и мучил своих «белых мышей». Ну как и положено этим «любителям жесткого секса», в котором секса, собственно, и нет. Надо будет узнать, как делишки у новообращенного вивисектора. Будет часок свободного времени, с удовольствием устрою ему, падле, «жесткий секс» по его же рецептуре. Чем он своих ручных морфов пугал? Не палкой же лупил?
Чередой идут перепуганные до смерти девчонки и пацаны, отчаянно надеющиеся выжить, ради этого готовые на все что угодно. Только вот это «все что угодно» неминуемо кончается одним – следующих встречает сидящий на цепи новый зомби. О, гляди-ка, незнакомая рожа веселиться пришла. Надо пометить, что тут персонаж интересный – глядишь, и отловят. Сам запоминаю красавца поподробнее, не ровен час встретится… Еще один, и еще… Видно, к вивисектору ходила публика поразвлекаться. Не знали идиоты, что камера работает. Ишь, во всех ракурсах виден, голубчик.
Сил сидеть совершенно нету, надо размяться. Туалет тут был вроде неподалеку. Кофе чертов. Я ж его выпил уже, наверное, пару литров.
Когда встаю, «марго» тяжело оттягивает халат на сторону. На фиг, спрячу-ка я эту штуку вот сюда… Минутку думаю запихнуть туда же в ящик и «малыша», но за последнее время отвык ходить безоружным, потому прикрываю газетой «марго» и иду делать дела, оставив при себе маленькую машинку.

М-да, ошибся. Понадеялся, что уже знаю эту больничку, ан фига мне с маслом. С постным. Здесь не туалет, а подсобка, да еще и запертая. Это хуже, меня подпирает сильно. Я даже как-то сгорбился и совсем плохо – куда идти, не очень себе представляю, разве что в душевую?
– Слышь, браток, не подскажешь, где-то тут врач из охотничьей команды обретается? Не в курсах?
Будучи озабоченным своими проблемами не сразу въезжаю в вопрос.
Поворачиваю голову: два приветливых мужичка моего возраста, в белых халатах…
– А, этот живодер… Пойдемте, провожу… Вам сестричка с клизмами не попадалась? Я уж ждал, ждал… Еще вечером должна была поставить, а теперь ночь уже, я ее жду, а она забыла, наверное, а мне назначено…
– Нет, не попадалась. Ну пошли, покажешь, где наш коллега, а мы что-нибудь придумаем. Ручаюсь – полегчает…
Какие тут клизмы, тут скорее пробка бы мне пригодилась… На резьбе. Личико-то у спрашивающего очень знакомое. Слишком даже знакомое, да и улыбочка его характерная, добрая такая, кривоватая. Именно с такой душевной улыбочкой он уже полумертвой веснушчатой девчонке глаз пальцем выковыривал, и видел я это не далее десяти минут назад. А лица и факты я хорошо запоминаю. Имена вот нет, а лица отлично, через годы узнаю без проблемы.
Так. Плести всякую больничную чушь, выставить себя тупым нудным пациентом и не разгибаться. У второго явно под халатом длинная штуковина, да и первый руки за спиной держит… Но расслабились, твари, видят, что на недотепу нарвались… Так, а я недотепа или нет? Правая рука щупает пистолет. Я вроде бы вчера загонял в ствол патрон, а малютка этот работает только на самовзводе. Вчера истерическая ситуация была, не помню – загнал или нет? Так, тут выбрасыватель под пальцами? Ага, вот. Вроде такое положение, значит, патрон в стволе? Или нет? Была не была!
– Ага, пойдем, он-то как барин, один сам в палате, а нас по пятнадцать человек запихнули, идем, тут близко…
А теперь шажок вбок, руку из кармана и – был, был все же патрон в стволе! Бахает чудовищно. Стволик-то коротенький, и я луплю все пять патронов один за другим, стараясь не мазать и не потратить их впустую. Расстояние было метр-полтора, правда, на третьем патроне я испугался, что, может, у них броники пододеты, потому последним патроном бью в правое плечо ближнему.
Передний валится на второго, второй что-то примлел, а я от страха и от понимания того, что патронов больше нет и нельзя им дать в себя прийти, колочу куда попало зажатым в кулаке пистолетом, стараясь попасть по голове, в лицо и по тем местам, куда вроде мои пули попали. Попеременно – одному и второму, а они возятся на полу, пытаются что-то делать, шевелятся. Второй вообще пытается отползать, черт, не успеваю обоих окучить!
Ору изо всех сил:
– Тревога! Тревога!
Словно эхом сверху женский визг.
Начинается суета, топот, крики.
Мне удается наконец второму удачно попасть по лысой башке пистолетом, мякнет сволочь, второй раз уже для страховки, и еще – теперь первому… В плечо, еще раз в плечо… Стонет сука и замедляется, а вот тебе еще разик. Но упертый мужик, крепкий, не сдается, пока его домолачиваю, все силы теряю.
Потому уже через «не могу» валю одного и другого на животы, мордой вниз, руки стягиваю сдернутыми к локтям халатами, мотаю как попало, убедившись, что в рукавах у них пусто. У второго под халатом обнаруживается какой-то незнакомый пистолет-пулемет с глушаком, с магазином в рукоятке; у второго такой же на ремешке, а вот в ручонках у него был хищного вида ножик, небольшой, но явно мерзкий при близком знакомстве с ним – на лезвии чья-то кровь тонкой смазанной пленкой. Слышу несколько выстрелов, ор нескольких голосов, опять визг…
Не до меня людям, надо самому разбираться. Шарю по лежащим – должно быть еще оружие. Одной рукой делать это неудобно, во второй-то этот ПП зажат. Прикидываю, что вроде за стенкой людей нет. Пробы ради нажимаю спуск – железяка в руке бабахает несколько тише, чем до того пистолет, но все равно не бесшумник из фильма. Ага, рабочий ствол есть, уже легче. Измазался в крови, пока щупал, – нашел еще только небольшой пистолетик непривычного вида: то ли наш из новых, то ли иностранный. Но судя по макаровским патрончикам в выщелкнутом магазине, наш, наверное.
С трудом подавляю несколько нелепое, но сильное желание перебинтовать этой мрази раны. Отметин на стенке нет – всеми пятью пулями я попал. Но гордиться нечем – дистанция даже для женщин смешная.

Наконец до меня добегают люди. Неслыханно радуюсь, что среди них старый знакомый – майор-танкист. Вид у него мрачный, в руках несколько странновато смотрящаяся двустволка. Передаю ему второй пистолет-пулемет, прошу приглядеть за лежащими.
– Кто это?
– Опять диверы. На этот раз за записями вивисектора приперлись, рожи их там на записи-то.
– Ясно, понял. Неймется гадам.
Бегу обратно, но никто ничего не трогал, записи на месте. Собираю их в мешок, теперь из рук не выпущу. Руки ходуном ходят, внутри все колотится, сгоряча роняю чашку с недопитым кофе, грохается на пол.
Бегу к Николаичу, надо спросить, что делать дальше.
На втором этаже медики разгоняют пациентов по палатам. В коридоре мешком лежит медсестра. Дверь в палату Николаича открыта. Там стоит несколько человек, но я вижу не их, а плоскую восково-бледную ступню, торчащую между стоящих мужиков. Продираюсь ближе. Николаич неудобно полусидит, опершись на стену. Из простреленной головы еще вяло ползет тонкая струйка крови…

Я не участвую в следствии, мое дело – досмотреть кассеты. Это был последний приказ Николаича, я его выполню. Итого, есть дополнительно пять снятых в момент предосудительных развлечений сукиных сынов. Один уже у нас, его сейчас как раз обрабатывают весьма неприятного вида чуваки, спешно прибывшие из штаба от начальника разведки. Более никаких полезных данных во всех записях нет.
И Николаича нет.

Я совершенно неподъемно устал. Может, пойти погулять? Немного пройтись…
Это было бы хорошо. Возможно, на сердце полегчает? Да, надо сходить, размять ноги, воздухом подышать…

Утро 13-го дня Беды

Я здорово ошибся, подумав, что тут безопасно. Подвело это меня.
То, что меня атакует, не похоже на раньше виденных морфов. Оно плоское и вроде не очень быстрое. Но я не успеваю реагировать на его резкие боковые броски, автомат зацепился за что-то, и мне никак не удается его сдернуть. Не получается и бежать – ноги скользят, просто даже проскальзывают. Я понимаю, что вообще могу упасть и бегу, как бегают обычно молодые женщины, – ноги семенят, все тело в движении, все трепыхается, развевается и дрыгается… Сил уходит масса, а где начал бег, там, считай, и остался.
Я покрыт потом, взмок невиданно. Но наконец удается сорвать автомат со спины. Серо-синяя мразь короткими рваными зигзагами несется на меня, бежать я уже не могу – сил нет совсем. Не могу дать очередь – на руке откуда-то взявшаяся варежка, и указательный палец не пролезает к спуску. Наконец каким-то чудом палец просовывается, рву спуск. Автомат глуховато странно бухтит, и я с огорчением вижу, что пули падают на землю буквально в метре от меня. Следующая очередь – и пули шлепаются туда же. Атакующая меня мразь издевательски сипит каким-то странно зудящим звуком, теперь остается только бежать, бежать и ждать громадной, чудовищно увеличившейся в стороны спиной победного рывка зубов сзади…
На пустыре перед глазами, косо заваливаясь и треща моторами, садится очень странный самолетик. Это тот самый кургузый толстячок, оставшийся в Кречевицах, только диковинно разукрашенный – на его рыле намалеван усмехающийся рот с зубами-клавишами, и разудалый самолетик весело поблескивает хитрющими глазенками-окошками. Дурацкая леталка грохается шасси о землю, подпрыгивает в воздух, откалывает еще пару козлов пониже и катится мимо меня, замедляя ход. Дверца приветливо открывается, и мне машут руками те, кто внутри. Разъезжаясь сапожищами, бегу сломя голову к ним. Меня втаскивают в салон, разукрашенный также в дурацкие желто-розовые тона, что странным образом у меня ассоциируется с цветами человеческих внутренностей при полостной операции.
В салоне сидит и стоит человек двадцать. Заметно, что все вооруженные и, судя по внешнему виду, тертые калачи. Приветливо ухмыляются. Я приваливаюсь к вибрирующей стенке, перевожу дух и выдавливаю слова благодарности. Втянувший меня за руку мужик морщит нос, и я узнаю в нем прапорщика Луцяка. Вот никак не ожидал его тут увидеть. Еще больше удивляюсь тому, что тут же и Ильяс, который горделиво улыбается пастью, полной сверкающих золотых зубов. Правда, глянув на меня повнимательнее, он меняется в лице и злобно шепчет мне на ухо:
– Ты что, совсем сдурел? Ну-ка быстро выкинь свой резиноплюй за дверь. Ты что? На вот, держи!
Он сует мне пакистанский ТТ. Я недоумеваю – мой автомат вполне себе АК-74, какой-такой резиноплюй? Заслоняя меня спиной от остальных, Ильяс уничижительно смотрит мне в глаза. В незаметно отстегнутом им магазине нелепые патроны с большими дурацкими серыми круглыми пулями.
Раз командир велит, осторожно выкидываю осрамившийся автомат за дверь.
Открывается дверца в кабину пилота. Оттуда, сверкая белыми зубищами, высовывается кудрявая женская головка и весело кричит:
– Атанде трохи, зараз садимось!
– Валька, зараза, ты ж нас совсем угробишь! – орут суровые вооруженные мужики как-то очень испуганно.
Девчонка по имени Валька хохочет как ведьма, и мы проваливаемся вниз метров на триста…
Посадка еще более сатанинская. Самолетик скачет, словно пущенный по воде блинчиком камешек. Пищат сочленения фюзеляжа, пищат шасси, пищат мужики, кувыркаясь по салону. Валька хохочет еще заливистее, пока мы старательно выпутываемся из кучи, сложившейся из наших тел и оружия у кабины пилота.
– Вылазьте. Приехали! – И летчица ловко перемахивает через нас.
Вываливаемся из дверцы.
– Ага, новые герои прибыли? Какая группа? – осведомляется у нашей летчицы дама посолиднее. Наша-то совсем девчонка и упакована в кожаный мешковатый комбез, а вот дама – вполне себе зрелая, бедрастая, задастая, грудастая, рукастая, ну и так далее в том же духе, включая, разумеется, и мордастая, и щекастая – и на ней совершенно нелепый наряд словно из оперы «Тангейзер». Водили нас на нее всем классом. И шлем у бабы на голове с дурацкими крылышками.
– Группа 14-5668935622. У меня еще вылет есть? – спрашивает, лукаво кося на нас, помятых, озорным глазом летчица Валька.
– Да. Возьмешь следующую и поможешь второму крылу, у них запарка.
Валька козыряет, подмигивает и исчезает в самолетике.
– Так, и чего стоите? До вечернего Пиршества еще времени полно. Идите давайте, тренируйтесь. Рагнарек возможен в любой момент, и мы должны быть готовы и встретить его во всеоружии, – заученно выговаривает дама.
Оппа! Это мы где?
– Вы прибыли в Астагард, – холодно поясняет дама в нелепом шлеме с крылышками. Мысли она, что ли, читает?
– Разумеется, читаю. Это входит в обязанности дежурного. Чего тут непонятного! Все! Нале-во, шагом арш!
Мы моментально оказываемся на не то стрельбище, не то полигоне. Жалко пригибаясь, улепетывает мужичок в каких-то диких шкурах.
– Гы, нибелунг! – посмеивается крепкий чувак рядом.
– А это он чего?
– Меч у него отобрали да спрятали, а на ужин безоружных не пускают… Вот бегает, ищет. Опять наверно гибеллины шутят, любят они такое. Мне вон тапочки прошлым утром коваными гвоздями к полу прибили, я как грохнусь… Вальки чуть животы не надорвали. Ладно, пошли, сейчас ростовые отработаем, потом ужин, чуешь, как пахнет.
В воздухе тянет ароматом жареной свинины.
– Постой, а эльфы тут есть? – спрашиваю я в спину уходящему.
– Гвельфы есть. А эльфов не встречал. Может, у Фрейи в ее заведении?
– А тут вообще как?
– Терпимо. Питание однократное – только ужин, зато вальки замечательные…
Ильяс уже где-то разжился десятком сабель, допотопным мечом, четырьмя разными автоматами, парой шлемов с перьями и какой-то позолоченной кольчугой. Уже и торговать собрался вроде.
– Слушай! Мы что, померли? Это же Астагард! Город, где Валгалла!
– Барабыр! Зато смотри, люди вокруг хорошие. И имей в виду, мы с тобой попали в Валгаллу 893, не перепутай, куда двигать. У меня там повар знакомый нашелся.
Я судорожно вспоминаю, что слышал раньше, и удивленно спрашиваю уже обросшего всяким оружием напарника:
– Погодь, тебе же свинину нельзя! И откуда здесь повара? Сюда же токо тех, кто с мечом в руке?
– Откуда я знаю. Земляк и земляк. Может, он половником бился? А в Коране ничего не сказано, что мусульманин должен помирать голодной смертью! – Ильяс подмигивает.
– Эй, а вы как тут очутились? – подозрительно щурит раскосые глаза худенькая брюнетка, невесть откуда появившаяся рядом с нами.
– Куп селима, женщина! – высокомерно бросает Ильяс и поворачивается, чтоб уйти.
Но та цепко хватает его за рукав.
– Стой! Где у тебя знак эйнхерия?
– Да пошла ты! – рывком выдергивает свой рукав Ильяс.
Тут же откуда ни возьмись появляется та самая дама с крылышками на дурацком шлеме. Только сейчас вижу у нее повязку на рукаве «Дежурная по перрону».
– Это тут что?
– Рапортую: задержано двое подозрительных лиц. Нет, поправка… – Она сердито смотрит на Ильяса. – Одно подозрительное лицо и одна подозрительная харя. Знаков эйнхериев нет, у этого… – кивок в мою сторону, – есть пистолет из сыромятного железа. У этого… – кивок на Ильяса, – пальто на курином меху.
Дама неожиданно краснеет.
– Думалки в строю отставить! А ну вон отсюда, прохвосты!
Лечу куда-то стремительно, трясет еще сильнее, чем при посадке самолетика.

– Проснулись? – спрашивает меня тетка в белом халате, все еще потряхивающая меня за плечо.
– А? Да, конечно, спасибо, – отвечаю ей деревянным языком.
– Убирать тут можно?
– Погодите, сейчас я соберу все…
С мешком кассет поднимаюсь наверх. Николаича и медсестричку уже увезли, на опустевшей койке сидит опер Дима, пишет что-то, пристроившись к тумбочке. И Бурш тут же.
Невесело здороваемся. Прошу прояснить ситуацию. Дима неохотно отрывается от писанины:
– Да, собственно, тут ничего особенно расследовать и не пришлось. Все просто. Эта парочка подобрала ключ к запасному входу, халаты у них были с собой или тут подобрали, не знаю, не смотрел на штампы, да это и неважно. Вышли на дежурную медсестричку, она молодая, глупая, все, очевидно, и рассказала. Ей же скучно на посту ночью, а тут неизвестно кем они ей представились. Убита одним ножевым ударом, хорошо удар поставлен, умело. Дальше зарезали Николаича.
– Погоди, как зарезали? Я же видел – у него голова прострелена?
– Не торопи. Так вот, и у Николаича один грамотный удар. Потом по твою душу пошли, но ты ж ушел гулять, на свое счастье. Ну а они фатально лажанулись, приняли тебя за пациента… Конечно, никакие они не диверсанты. Обученные тебе не дали бы себя расстреливать как мишени, да и за ручонками твоими шаловливыми бы присмотрели, – скучным, усталым голосом говорит Дима.
– Но у Николаича же огнестрельное ранение! – Уж тут-то я твердо уверен, своими глазами видел неторопливую струйку крови, стекающую из пулевого отверстия.
– Отупел от недосыпа? Разумеется. Когда ты пальбу начал, публика в коридор выскочила, а там и Николаич, и медсестричка… Дошло? Вот и упокоили обоих. Что ж еще оставалось делать.
– А прибыли эти как? И откуда узнали? Про кассеты, имею в виду.
– Да нормально прибыли. Официально, по пропуску. Сейчас уточнят: те документы, что у них были, фальшак и липа или их собственные. Но мне кажется, я одного из них видел на каком-то собрании. Лысый из эмвэдэшных, так думаю. Кем служил, не скажу, но морду его лысую я видел уже. А уж узнать… Это же в секрете не хранилось, человек двадцать точно про кассеты знали. Да и не очень-то помалкивали, кто ж это секретом считал.
– Черт, я ведь мог видео это раньше глянуть. Родители все равно отказались сюда лететь. Могло бы по-иному сложиться…
– Не могло. Сложилось так, как сложилось. А везде соломы не настелешь. Вот и получается: нет бдительности – всякая рвань свободно ходит везде и гадит. А начинают накачивать бдительность, публике кажется, что это паникерство и глупость. Рвань-то уже не ходит и не гадит, зачем все предосторожности, спрашивается. А как оно жутко было раньше, забывается быстро… Ладно, пойду я, дел до черта. Увидимся еще. Кассеты эти проклятые отдайте с пояснительной запиской заму начраза, когда он допрос закончит. Ты отметил на которых наша клиентура засветилась? Ну и ладно, отловим.
Дмитрий укладывает свою писанину в планшетку, встает, кивает. Мы остаемся с Буршем. Молчим.

– И все-таки не могу отделаться от ощущения, что мог этого не допустить…
– Меня больше удивляет то, что вы как-то ухитрились облапошить этих выродков. Нашлись что сказать, в результате всего двое погибших, а не гораздо больше, – замечает Бурш.
– Я и сам удивляюсь, что автоматически не ответил, дескать, вот он я… Но, стыдно сказать, так увлекся поисками туалета после этого гнусного растворимого кофе, что просто откровенно затормозил с ответом, о другом думал. А потом еще и морду одного из них узнал. Просто дважды повезло. Был бы свежим и не досмотрел бы кассету…
– Скажите, вам ведь доводилось разговаривать с пациентами, точнее, с родственниками умерших пациентов?
– Да, а что?
– Они ведь считали, что недоглядели, не обратили внимания, виноватили себя. Так? Но вы при этом знали, что ни черта они изменить были не в состоянии. Причем практически во всех случаях?
– Конечно. Это нормально для людей, потерявших своих близких. Вы это к чему клоните?
– Да вы сейчас ровно так же себя ведете. При этом ровно так же ни черта бы вы не смогли сделать. Если так объективно посмотреть на вещи?
– Ну наверное. Только вам легко говорить – чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу.
– Конечно. Что такое Хиросима? Это когда нарыв у меня на пальце! Или как там писали: олень израненный хрипит, а лани горя нет, тот веселится – этот спит. Уж так устроен свет. Так вот, мне кажется, что вы и сами знаете, что надо делать.
– Да я уже вижу, что вы меня в одиночестве оставлять не намерены. И будете настаивать, чтобы я выговорился, а вы все это будете слушать?
– В тютельку. Сами же знаете, что это единственное, что может помочь. Пока не выговоритесь, толку не будет. Не будет толку, будет у нас депрессивный врач, а депрессия гробит людей как пулемет. Мне вам надо рассказывать, что больше девяноста процентов людей с болезнями сердечно-сосудистой системы еще и от депрессии страдают, причем скорее депрессия первична в развитии болезней? И то, что лечат сердце, а депрессию не замечают, сводит все лечение к нулю?
– Ну не знаю… Психосоматику никто не отменял, доказанная вещь… Но толку-то мне сейчас речеизливать? Я ж ничего уже не изменю и никого не воскрешу.
– А для чего вы убеждали выговориться других?
– Ну не знаю… Легче им становилось после этого, потому, наверное…
– Не придуривайтесь.
– Да с чего бы это?
– Просто очевидно же, когда потерявший близкого человека выговаривается, у него самого в ходе этого действа получается внятная картина – ни черта он не мог исправить, ни черта не могло ситуацию изменить. Все произошло так, как и должно было произойти. Никак иначе. Для этого и нужно, чтобы пациент говорил. Он же сам себе и прокурор, и адвокат, и судья, никак иначе. И когда он сам себе все выложит, убеждается в том, что не виновен в смерти. Разумеется, при условии, что действительно невиновен. Случаи типа того, что внучок бабушку специально в окошко выпихнул, чтоб квартирку получить, сейчас не рассматриваем… Потому берем те случаи, когда «я мог бы быть более всеведущим, чем Бог, и все было бы отлично». Итак, что бы вы могли сделать, чтобы сегодняшнего инцидента не было вовсе? Давайте разбирать по пунктам.

– С чего начнем день? – спросила за завтраком Вера.
– С составления плана, – фыркнула Ирка.
Бабка и Витя посмеялись тоже. Вчера в несколько мясорубок накрутили благополучно привезенной лосятины и закатили два пира – один для рабов, другой для себя. Сгоряча наготовили в два раза больше, чем могли съесть, но это совсем не пугало.
Даже Витька неожиданно для себя подумал (а ему как мужчине, вождю и раненому сделали котлеты даже с дефицитным луком), что жизнь не так и плоха, как ему казалось в последнее время.
– Что с УАЗом? – спросил он.
– Завтра будет готов. Но этот чайнажап ездит пока неплохо. Если никуда особо не соваться, то и ладно.
– Стекол для него нет?
– Валентин обещал из оконных нарезать. Эрзац, конечно, и открыть будет невозможно, но все-таки.
– Лучше бы не оконное – режется сильно.
– Лучше бы приличную машину завести, а не это дырявое угребище. Там же все в кровище, сейчас тепло станет – запахнет, как пить дать.
– Тогда в город ехать надо, а у нас отец-командир пока небоеспособен, – отметила ускользнувший от других факт Вера.
– Значит, я окружаю отца-командира заботой и лаской, – твердо намекнула Ира.
Остальные намек поняли правильно, и бабка легонечко улыбнулась, что называется «себе в усы».
После чего принялись прикидывать, что делать первоочередно, что потом. И Вера наконец-то стала записывать пункты на листок бумажки с оглавлением «План».

Как ни странно, выговориться действительно помогает. Не могу сказать, что сильно полегчало, но полегчало. Может быть, и потому, что, когда говоришь, вынужден строить фразу, это не куски и огрызки мыслей. В итоге, когда проговариваешь ситуацию, слепые эмоции превращаются в проверяемые логические построения.
– Продолжим? – осведомляется Бурш.
– Ну так ведь я все уже изложил вроде.
– Это да. Но еще с горем бороться помогает интенсивная трудовая деятельность. Чтобы думать приходилось о другом. Знакомо?
– Ну знаете, мне пока вот так терять близких не доводилось… Теоретически – да, сам советовал, – признаюсь я.
– Тогда приводите себя в порядок, умойтесь, побрейтесь, и через двадцать минут прибудет очередная партия проверенных из завода. Дополнительные руки нам очень пригодятся. Кофе, надо полагать, пить не будете?
– К черту кофе! Погодите, мне ж переодеться не во что…
– Это решаемо. Главное, что оружие есть. Уже полдела. Сейчас что-нибудь добудем.

Через двадцать минут я и впрямь уже вполне прилично выгляжу и вместе с Буршем стою у больнички, ждем транспорт с больными и ранеными. Неожиданно вылезает солнце – рахитичное такое, питерское, но оно даже греет. Тут же начинает капать с крыши.
– Не хотите завести себе щенка? – неожиданно спрашивает щурящийся от солнца Бурш.
– Нет, не думал как-то. А зачем? – растерянно отвечаю я.
– По нынешним временам полезно – никто не подберется незаметно. У меня как раз есть возможность вам подарок такой сделать. Немецкая овчарка ощенилась, детеныши замечательные. Заодно помогли бы мне общество организовать, а то у нас публика трудно организуется. Это на Западе они привыкли чуть что тут же создавать клубы-комитеты, у нас народ сырой в этом плане. Не слепляется.
– Погодите, а что за общество?
– Кинологическое, разумеется. Для обучения и дрессуры тягловых собак. Ездовых.
Я определенно теряюсь. Недоуменно смотрю на коллегу: нет, точно не шутит.
– Извините, не понимаю. Это ж на Крайнем Севере только. Джек Лондон, Аляска…
– Ничего подобного. В Европе до Первой мировой войны собаки вполне во многих местах лошадей замещали, особенно там, где лавочка маленькая и лошадь держать накладно, а товар надо развозить ежедневно. Мясники, молочники, зеленщики. Собаки возили тележки. Тот же ротвейлер – это тягловый пес. Для того и вывели. Пес мясника… Кроме прочего, мясник, бухая с выручки, вешал кошелек на шею псу, и тот, естессно, подпускал к кошельку только хозяина. Опять же выгода.
– Вы что, серьезно?
– Абсолютно. Да, кстати, во время Второй мировой собак точно так же пользовали. И связные собаки, и ездовые… Что мы использовали, что немцы. Скажете, не видели санитарных собак? С волокушами и тележками?
– Видел, но как-то не заострил внимания. А ведь действительно! Точно – были. Некоторые вообще ухитрялись сами работать: раненых отыскивали, ждали, пока заберется в волокушу, и тащили к месту сбора. Прямо сенбернары. Те тоже ведь предупреждали о лавинах и потом отлично искали пострадавших.
– Вот я о том же. Так что подумайте. Немецкие овчарки – настоящие собаки, не пожалеете. Дрессировать, конечно, придется, зато потом не нарадуетесь. С дрессировкой помогу.
– А без дрессировки никак?
– Никак, – твердо говорит Бурш. Думает минутку и продолжает: – Собака – хороший зверь. Но все же зверь. Это надо учитывать. Человека же тоже надо дрессировать. И то не факт, что после этого он человеком станет, а не продолжит быть хищной обезьяной.
Не успеваю ему ответить, как прибывает обещанный транспорт с ранеными и больными. Лежачих, к счастью, ни одного, все худо-бедно, но ковыляют самостоятельно.
Первый же раненый хорошо знаком – это толстяк-повар, так удививший меня рассуждениями об Англии в самый гнусный момент первой ночи после взятия завода. У него наспех замотаны кисти рук, куртка накинута на плечи. Ошпарился, оказывается, супом. Замечательно, что супы на заводе постные. Значит, ожог кипятком, без жира, а это гораздо лучше и в лечении, и в прогнозе.
Эх, порадовался бы Николаич, хотел ведь, чтоб толстяка сюда перетянули, виды какие-то имел. Поди-ка узнай, что за комбинацию задумывал. Эх…
Не успеваю перемолвиться с толстяком парой слов, как мое внимание отвлекает сценка рядом – проходящая мимо нас молодая мамаша тянет за руку симпатичного дитенка лет трех. Дитенок, чем-то заинтересовавшись, таращится на нас, начинает задерживаться. Мама дергает его резко за ручку, детеныш пускается в рев. Мамаша волочет его дальше, ругая на все корки, как у нас принято – и дураком, и недотепой, и всяко разно. Мамашки обычно не стесняются.
Я срываюсь. Не, обычно-то я смирный, но тут что-то все вместе накатило, и я напускаюсь на мамашку едва ли не гуще, чем она на своего детеныша. Успеваю проинформировать ее, что она дура еловая и таким рывком вполне выдерет у дитенка руку из плечевого сустава (что бывает очень часто), что дитенка ругать нельзя и так далее…
Лаемся минуты две, потом безобразную сцену пресекает Бурш, вмешиваясь с грацией бронетранспортера и разводя враждующие стороны. Мамаша утаскивает ревущего вовсю дитенка, обещая мне всякие кары – и обязательно пожаловаться на меня всем подряд и моему начальству особенно…
От этого я как-то сдуваюсь. Лежит мое начальство на каталке…
Бурш вздыхает, выдает совсем неожиданное:
– Святого пастыря, сущностями безмысленными бурчаща, смело сливной трубе уподоблю. Идемте лучше работать.

Работы оказывается не так чтоб много. Кисти толстый повар и впрямь нехило ошпарил, пришлось повозиться. Теперь мы сидим втроем в комнатушке, которую Бурш приспособил для своих изуверских иголочно-терапевтических упражнений. Спит он тоже тут. Ну неплохо вообще-то устроился, и до работы совсем близко и безопасно сравнительно. Да и отдельная комната, как ни крути. Даже уютно, насколько может быть уютно в жилом кабинете.
– И что вы так завелись? – укоризненно спрашивает Бурш, разворачивая продолговатый сверток из подарочной бумаги.
Черт его знает чего… Словно раньше такого не видел.
– Ну я не знаю. Очень уж не хотелось еще и вывих плеча дитенку вправлять, часто такое бывает. А тут как раз возраст подходящий. Ну и чего она его так ругает, дура? Ей же потом бумерангом. Нельзя так детей ругать.
– Вы не меньше ее старались. Женщин вроде тоже ругать не с руки, – улыбается повар.
– Ну я вообще-то читал, что у детей очень сильно срабатывает психосоматическое при такой ругани. Американцы до войны вон поставили такой инцидент – половину сиротского дома заиками сделали только тем, что каждый день им говорили, что они дураки и заики.
– Да? Было такое? – рассеянно спрашивает Бурш, доставая из свертка бутылку коньяка и скручивая пробку.
– Эксперимент с участием двадцати двух детей в тысяча девятьсот тридцать девятом году поставил профессор Уэнделл Джонсон из университета Айовы и его аспирантка Мэри Тюдор. Детей поделили на контрольную и экспериментальную группы. Контрольной группе говорили только похвалы, особенно радовались тому, как дети чисто и правильно говорят. Экспериментальную группу, наоборот, постоянно попрекали мельчайшими ошибками и все время называли заиками. В результате у детей, которые никогда не испытывали проблем с речью, но, на беду, оказались в экспериментальной группе, развились все симптомы заикания, которые сохранялись и дальше, у многих на всю жизнь. Нечто подобное позже проводили немцы в концлагерях, с такими же результатами. Вы этот эксперимент имели в виду?
– Ага.

– Надо же, – вертит головой Бурш, расставляя более-менее чистые мензурки на покрытой полотенцем табуретке и ломая твердую плитку шоколада. Шоколад «врачебный», с сединой – почему-то часто именно такой лежалый шоколад и конфеты пациенты лекарям дарят.
– Что – надо же?
– Век живи, век учись. Нежелающий учиться останется безобразен, мерзок и затхл. Вы мензурку сможете удержать? – обращается Бурш к повару.
– Лучше во что-нибудь побольше. И небьющееся.
– Пластмассовый стаканчик подойдет?
– Подойдет. Много не наливайте.
– Ну что, почтенный служитель Эс. Ку. Лапа? Каков будет тост? – осведомляюсь я у Бурша.
– За то, что мы живы. Пойдет?
– Пойдет! Будем здоровы.
Коньяк оказывается неожиданно хорошим. Мягко греет глотку и сворачивается теплым уютным клубком в желудке.
– И, тем не менее получается, что мамку эту вы поставили в такое же положение.
– И она теперь тоже поглупеет…
Это приводит меня в смущение. Эк они оба на меня насели.
– Ну хорошо. А как было надо?
Мы принимаем по второй стопочке. Биологу-повару шоколад закидывает в пасть Бурш, пользуя для этого пинцет.
– Может быть, стоит поступать по правилу любимых мной англосаксов. Они никогда не ругают себя и своих. Принципиально.
– Обоснуйте, Федор Викторович.
– Могу и обосновать. Недалеко ходить. Известны вам такие выражения, как «красная тонкая линия» или «атака легкой бригады»? Или не менее известная чисто английская формулировка настоящих джентльменов при катастрофе на море: «Женщины и дети вперед!»
– Конечно, известны. «Тонкая красная линия» – это красномундирный английский полк в Балаклавском сражении осенью тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, построенный в две шеренги, а не в четыре. Потому как русских в том сражении было чрезвычайно много, и фронт было не закрыть. Символ невероятных усилий на пределе возможностей. «Атака легкой бригады» – опять же героический бросок британцев в тот же день на позиции русских пушек, он стал символом воинского самопожертвования. Ну а последнее – это сначала спасают на шлюпках женщин и детей, а уж мужчины – как получится, символ джентльменства. Итак?
– Итак, вы образованный человек и знаете про героизм английского полка. А можете привести пример такого же героизма против превосходящих сил врага, ставшего нарицательным, но уже из нашей истории? И чтоб об этом символе знали и инглиши? Затрудняетесь? А ведь у нас таких полков много наберется, чтоб сражались как легендарные герои. Но кто о них помнит? Вот, например, Апшеронский пехотный полк носил сапоги с красными отворотами – как символ того, что в бою стоял по колено в крови. Кто из вас двоих может вспомнить, в каком сражении это было? – Мы с Буршем переглядываемся. Вздыхаем хором. – Между тем у того же Апшеронского полка таких полковых наград больше десятка. И серебряные горны, например, зря тогда не давали. И полк такой у нас был не единственный. Самое-то забавное в этой истории, что в том ужасающем сражении под Балаклавой, прославившем в веках «тонкую красную линию», наши кавалеристы не понесли никаких потерь. Вообще. Не то чтоб из всадников кто был ранен, даже конский состав не пострадал.
– А вы ничего не путаете?
– Нет, ничего. Казаки искали дыры в английской линии обороны, инглиши дали с предельной дистанции залп, и казаки поскакали искать слабину в другом месте. Документы это подтверждают: ни у нас, ни у инглишей в этой стычке ни одно живое существо не пострадало. Красивая журналистская утка. О том, что за «тонкой красной линией» стояла морская пехота в товарном количестве, артиллерия, в том числе корабельная, я даже не говорю. «Атака легкой бригады» вообще праздник. Русские увозили захваченные на редутах трофейные турецкие пушки, которые к тому же не стреляли, ибо турки успели заклепать орудия, сделав их негодными для стрельбы (до сих пор в потерях по Балаклаве в английской литературе указываются их и русские потери, союзники турки за людей там не считаются). Потому рассказы о просто море пушек уже забавны. Хотя бы потому, что по фронту стояли только неисправные турецкие, отбивать которые англичане и поскакали. Потери у англичан в основном от стрелкового оружия. С конницей Кардигана разобрались фактически две роты пехоты и казаки. И никаких десятков пушек. Это англичанам просто показалось, от скорости резни, что их орудиями трепали. На деле обошлось в основном стрелковым оружием, что потом медики подтверждали. Да и атака была нелепой и по глупому приказу. Но вы в курсе только о героизме. Такая вот страшная резня.
– Что-то вы путаете, Федор Викторович! Вот сейчас точно путаете! – выражаю я свое и буршевское мнение, так как на лице коллеги это читается, только он не говорит, а жует шоколад.
– Я? Нет, я не путаю. Сохранились документы, которые позволяют это утверждать. Причем серьезные документы вроде списочных составов.
– Тогда откуда же все эти сказки о героическом бое «тонкой красной линии» с ордами русской кавалерии?
– Военные журналисты у инглишей хлеб зря не ели. Правда, роскошное описание страшнейшей гекатомбы и эпического сражения очень быстро усохло до «тонкой красной линии». Вот и сравните с тем же Апшеронским полком, где штыковая резня и кровь до колен была, а вот толковых журналистов не оказалось. Что касается других английских героических событий из английской истории, вот, например, случай с параходофрегатом «Биркенхед». С ним тоже не все ладно. Чудо техники для своего времени – на тысяча восемьсот пятьдесят второй год самый большой металлический пароход. Везли морскую пехоту и пассажиров, частью семьи военных. Напоролись на подводную скалу, и капитан дал приказ: «Задний ход!» Ошибочный приказ – в дыру хлынула вода. Стали быстро тонуть. Возникла паника. И вот тут-то и прозвучал приказ: «Военным построиться на корме, женщинам и детям – сесть в шлюпки». Далее, по английской легенде, все женщины и дети спаслись, а морская пехота ушла под воду вместе с кораблем. Когда судно уходило под воду, военные пели гимн Великобритании. Красиво все, томно, величаво. Проблема только в том, что прошло совсем не так. Трагедия была вот в чем: две самые надежные большие гребные шлюпки крепились к кожухам гребных колес. Кроме затопления отсеков, от столкновения на корабле возник пожар в машинном отделении, отчего машины нельзя было остановить – колеса вращались, и он так и шел себе. Как на грех, обе шлюпки, с женщинами и детьми, затянуло при спуске под работающие колеса, а некоторое количество стоявших на корме морских пехотинцев спаслось благодаря кускам деревянной обшивки палубы – как на плотах. Фамилия капитана была Сальмонд, к слову. Вот и смотрите, насколько легенды и гордость Англии соответствуют действительности. Но даже если эта страна не права – это моя страна! На том и стоят. И очень не любят тех, кто того же капитана Сальмонда начнет р-р-р-разоблачать. Что капитан действительно совершил ворох ошибок, да и вполне возможно, что он был пьян, и командовал его старший помошник, например. Ну как у нас нынче модно…
– Я теперь понимаю, почему «старшой» охотничьей команды хотел вас сюда привезти.
Толстяк конфузится, спрашивает, где нынче этот его поклонник.
– Погиб сегодня ночью.
– Жаль, давайте помянем.
Мы поминаем Николаича, молчим…
– Я вообще-то ожидал какой-то такой общемировой гадости. В воздухе висело все последнее время ожидание катастрофы. Даже и не чуткие люди это ощущали. Опять же показательно: человечество сменило уважаемых людей наглядно, – пытаюсь я выразить свои ощущения.
– Да? Это в каком смысле? – интересуется толстяк.
– Ну вот сами посудите: сначала уважаемыми людьми были «препоясанные мечом», воины. Именно они составили слой дворянства и именно про них толковали светские хроники. Потом уважение перешло к купцам, создающим всякое богатствие. А сейчас в почете фигляры, за которыми обделывают свои делишки мошенники мирового масштаба.
– Это вы про кого толкуете? – уточняет толстяк.
– Да судите сами. О ком болтало постоянно телевидение и газеты – об актерах и певичках и прочих из того же мешка. Ах, Дженнифер Попез ушибла свою Лопес! Фотографии синячка на Лопезе купили за миллион долларов! Попез подала в суд! Бритая-с-Пирса в восьмой раз вылечилась от алкоголизма и впала от этого в восьмую депрессию! Ее психоаналитики прогнозируют, что она в девятый раз начнет лечить депрессию алкоголизмом! Молахов нашел настоящего отца Бибера! Им оказался актер из Запендрищенска Пофигов! Ну разве не так? А за всем этим балаганом серьезные мошенники создали роскошную всемирную финансовую пирамиду по выпуску зеленых бумажек. И мы внятно видели, что это Гипер МММ подошло к своему финишу, когда обманутые лохи понимают, что их натянули. А организаторы акции не торопясь со всеми чемоданами убывают в благословенную страну, откуда выдачи нет. Да их, собственно, и не знают толком ни в лицо, ни по фамилиям…
– Это никак не новость. Любое государство проходит именно эти стадии. Как человек – в молодости агрессивен и претенциозен, в зрелом возрасте работящ и расчетлив, а на пенсии считает возможным оттянуться вволю, – хмыкает протестующе толстяк и аккуратно жует кусочек шоколадки, поданный ему Буршем.
– М-да? И вы можете это доказать? – удивляюсь я.
Повар-биолог со вкусом делает глоточек коньячка.
– А что здесь доказывать? Недалеко ходить. Вот, к примеру, Рим. Сначала в почете брутальные вояки. Потом Рим окреп, встал на ноги, опутал всех торговлей. Ну и когда ему уже не было никаких конкурентов, предался неге. Можете себе представить, чтоб Цезарь или Август гордились участием в гладиаторских боях? А Коммод на полном серьезе гордился. Вояки же стали так непопулярны, что в армию римляне брезговали идти, службу несли всякие варвары с окраин. Потом этим гастарбайтерам дали гражданство – и Рим кончился. Константинополь – ровно та же картина, только там все с ума сходили по конным скачкам и в почете невиданном были возничие. А в армию стали брать наемников и опять же варваров. Картина привычная, так что не мир шел в тартарары, а некоторые государства, не более того. Так и Вавилон пал, и от Ниневии остались руины. – Повар затыкается новым кусочком шоколада. – А теперь какие намерения? – смотрит вопросительно Федор Викторович.
– Какие тут намерения могут быть. Жить дальше.
– И по возможности так, чтоб легенды о нас не пришлось исправлять и дополнять, – заканчивает за меня Бурш.
Мы выпиваем за это, убираем остатки буйного пира и идем – повар в палату отсыпаться, а мы на сбор, где должны нам рассказать про что-то новое, в некрофауне появившееся. И что самое смешное, нам не очень-то это нужно, остаться в легендах. Просто прожить свою жизнь по-человечески…
Не так много.
Не так и мало.

Приложение

Оружие

Огнестрельное оружие использует давление пороховых газов для выталкивания пули из трубки-ствола. Сейчас является самым мощным и распространенным. Образцы этого оружия отличаются друг от друга по многим признакам, но в первую очередь необходимо сказать об автоматическом (когда выстрел за выстрелом следует благодаря механике и использует энергию отдачи или пороховых газов) и неавтоматическом (когда для следующего выстрела стрелок должен выполнить своими руками ряд манипуляций). Также следует сказать, что оружие делится по калибрам (диаметр пули – чем больше диаметр, тем оружие убойнее) и по длине ствола-трубки (чем ствол длиннее, тем дальше летит пуля).
Основные классы огнестрельного оружия:
– пистолеты и револьверы, которые можно носить в кармане, потому как они имеют самый короткий ствол; это самое слабое оружие, зато компактное;
– пистолеты-пулеметы; это увеличенные пистолеты, которые могут стрелять очередями;
– винтовки; они длинноствольные и потому очень дальнобойные и мощные;
– пулеметы; это агрегаты, которые стреляют очередями.
Сейчас еще появился срединный класс между короткоствольными пистолетами-пулеметами и длинноствольными винтовками. Слабенький пистолетный патрон скрестили с мощным винтовочным, получив промежуточный. Вот под такой патрон созданы автоматы – среднее между пистолетом-пулеметом и винтовкой.

«Агран » – пистолет-пулемет; хорватская самоделка – претенциозная, но убогая в работе и ненадежная в бою. Более точное название «Аграм-2000».

АК  – автомат Калашникова. В годы Великой Отечественной войны умным людям стало ясно, что имеющийся в наличии винтовочный патрон – избыточно мощный, нет смысла стрелять на два километра, все равно не попадешь. Имевшийся пистолетный патрон, вовсю пользующийся в пистолетах-пулеметах, наоборот, слабоват, не достанешь им на триста – четыреста метров. Одновременно в Германии и СССР начались работы по созданию «промежуточного» патрона – среднего между винтовочным и пистолетным. Немцы создали такой патрон первыми и выпустили под него «штурмгевер» и «фольксгевер». Но это рейху уже не помогло. Наши завершили работу попозже, зато сразу выпустили несколько различных образцов оружия под этот патрон. Автомат Калашникова можно скромно назвать великолепным автоматом, безукоризненным оружием.

АКМ  – автомат Калашникова модернизированный. Смотрится чуть современнее, чем АК; добавлен компенсатор, уменьшающий увод ствола в сторону при стрельбе очередями, добавлены некоторые другие усовершенствования. Заменен АК-74 под другой патрон.

АКМС  – это АКМ, у которого приклад складной; он меньше по габаритам и потому шел на вооружение десантников и танкистов.

АКС-74  – автомат Калашникова с более удобным и прочным складным на левую сторону металлическим прикладом рамочного типа.

АКС-74У  – очень сильно укороченный уже укороченный АКС-74 под новый патрон 5,45 мм. Удобен тем, что пользует стандартный автоматный патрон, мал размерами, может разместиться не только в танке, но и в более тесной кабине вертолета, самолета или в машине. Недостатки – здоровенный лисий хвост огня при стрельбе, быстро перегревается.

«Арисака » – японская пехотная винтовка, названная в честь генерала, руководившего работой над новым оружием. Вместе с примкнутым пугающей длины штыком зачастую получалась длиннее японского солдата. А вот патрон слабоват оказался.

«Борз » – горделивая попытка самопровозглашенной Ичкерии показать свой потенциал, создав собственный пистолет-пулемет. Пожалуй, худший по всем показателям пистолет-пулемет на данное время, никудышное недооружие.

«Бреда », «дрейзе », БРЭН, БАР  и ЧеЗет  – марки старых ручных пулеметов времен Великой Отечественной войны.

«Вал » – бесшумный автомат, 9 мм.

Винтовка Мосина  – наша легендарная трехлинейка. По боевым качествам соответствовала немецкой Маузера, но была проще и технологичнее (что означает: дешевле и быстрее могла быть сделана не слишком квалифицированным рабочим). Основное оружие русской и советской армии на протяжении полувека.

«Винторез » – бесшумная самозарядная винтовка, 9 мм.

ВПО-205-1 ВЕПРЬ 12  – гладкоствольное самозарядное мощное оружие на базе калашниковского; в отличие от «сайги» основой послужил РПК, что и заметно с первого взгляда. Внушает уважение. Грозный видом, несколько даже кинематографичный из-за тактической рукояти, непривычного складного приклада, различных планок для крепления фонарика, ЛЦУ и так далее, да еще и с пламегасителем. Большая, страшная машина. Еще и громоздкий изрядно.

«Глок » – семейство пистолетов, особенностью которых является обилие полимера в конструкции. Потому они легче цельнометаллических. Зато и попытки сушить пистолеты Глока в микроволновке дают страшные результаты. Названы по фамилии основателя этой австрийской фирмы.

«Гном » (ОЦ-20) – тяжелый револьвер для МВД под ружейный патрон 32-го калибра.

«Гочкисс 1914»  – станковый пулемет французского производства. Митральеза по-ихнему. Задача станкового пулемета – создать ураган огня, засыпать противника роем пуль, чтоб не то что атаковать, а головы не поднять было. Станковый пулемет предназначен для долгой и почти беспрерывной стрельбы. Зато его не потаскаешь, как ручной пулемет, поскольку весит машинка изрядно, а еще и станок, а еще и боеприпасы. Ситуации, когда пулеметчик за день расстреливал несколько тысяч патронов, были нередки. И в пулеметных гнездах слой гильз в полметра – не редкость, при том что вообще-то стреляные гильзы собирали и отправляли в тыл на переплавку.

Д-30  – просто хорошая гаубица калибром 122 мм. Интересна тем, что при развертывании получает возможность стрелять на все 360°, что отличает ее в лучшую сторону.

«Дезерт Игл»  – громадный, любимый в Голливуде за страховидность и размеры пистолет. Сугубо спортивная машина с малой емкостью магазина, чересчур тяжелая для военного применения. Изрядно точен, мощный, солидный.

ДП  («Дегтярев» пехотный ) – ручной пулемет, отличающийся от не ручных, совсем диких станковых тем, что был гораздо легче и позволял вести огонь и с ходу, с рук. Тяжеловат был сам по себе его дисковый магазин, зато в него влезало под полста патронов. Мощное, простое, удачное оружие.

ИЖ-18  – однозарядное, соответственно, и одноствольное охотничье ружье. Именно поэтому очень простое, очень легкое и надежное. Самое дешевое и потому широко распространено.

К-96 Маузер  – длинноствольный и потому изрядно дальнобойный среди пистолетов агрегат. Дальность нормальной работы аж сто метров. Пистолет, к которому оригинально сделанная деревянная кобура могла быть пристегнута, отчего становилась прикладом, а пистолет – легким карабином. Тот самый «товарищ маузер», если кто помнит. Был архаичен уже в конце Первой мировой… Но использовался очень и очень долго.

К-98 Маузер  – не пистолет, а уже винтовка, если совсем точно – карабин, то есть укороченная винтовка. Длинный ствол, мощный винтовочный патрон, и достать врага можно издалека. Удачная система, производился в разных модификациях во многих странах и очень долго. Основное оружие пехоты Третьего рейха.

Карабин Лебеля  – стоял на вооружении армии Франции. Впрочем, медик может и ошибаться, называя карабином Лебеля карабин Бертье, тем более что они все под патрон, разработанный Лебелем, и внешне похожи. А если учесть, что потом Бертье и Лебель совместно сделали еще один карабин, да в придачу еще и модификаций было несколько, то вообще не разобраться…

«Кедр » (конструкция Евгения Драгунова) – компактный, легкий и удобный пистолет-пулемет для сотрудников МВД. Используется широко, нареканий нет. На этот пистолет-пулемет можно установить глушитель и ЛЦУ, что делает машинку весьма годной для стрельбы в помещениях – не понадобится после стрельбы свои уши с пола подбирать.

«Кипарис » – пистолет-пулемет. Делался для Министерства обороны, а используется сотрудниками МВД. Аналогичен «кедру» по всем параметрам, но отличается по внешнему виду, правда, не каждый медик и разберет – «кедр» это или «кипарис».

КПВ, КПВТ  – крупнокалиберный пулемет Владимирова. Буква Т означает принадлежность к танку. Калибр 14,5 мм. Позволяет лупить все, что недоступно легкому стрелковому оружию – бронетранспортеры, самолеты, вертолеты и так далее. Стрельба из этого пулемета впечатляет. Результаты этой стрельбы – тем более.

«Малыш » (ОЦ-21) – малогабаритный пистолет скрытого ношения. Очень маленький, помещается на ладони, но бьет нормальным макаровским 9-мм патроном.

МГ-34  – немецкий пулемет универсал. Дитя сумрачного тевтонского гения, которое можно было использовать и как ручной – пользуя сошки, и как станковый, поставив его на пулеметную станину. Попутно немцы ставили на пулеметы оптику, что делало пулемет совсем гадким для противника, то есть наших дедов и прадедов. Как и положено универсальному оружию, этот машиненгевер оказался тяжеловат для ручного варианта и не вполне гож как станковый. Особенно это проявилось первой же зимой в России. Мерзлявый и слишком нежный МГ-34 заменяли трофейными пулеметами и быстро заменили на новый МГ-42. Новый оказался настолько хорош, что и сейчас его модификация стоит на вооружении в НАТО.

Мелкашки  – общее название винтовок, использующих малокалиберные патроны 5,6 мм. Хороши как спортивные и для промысловиков, которым зверька пушного надо брать, не портя шкурку.

Наган  – название одного из творений оружейника Нагана. Револьвер, бывший на вооружении в российской и советской армии пятьдесят пять лет. Опять же прост, технологичен, точен, и сломать его очень трудно. Минус – медленная перезарядка. Но теми, кто не старался подавить врага хаотичным шквалом огня, а делал ставку на точную стрельбу, этот револьвер уважался. Надо заметить, что вообще-то он делался для кавалерийской драки: одним из условий приемки было остановить лошадь выстрелом. Лошадь-то он останавливал. Человека же прошивал, не нанося при этом тяжелого шока. Это не очень нравилось военным, но подходило погранцам, смершевцам и милиционерам, которым требовалось простреленного взять живьем для лечения и дальнейшей оперативной работы.

ПБ  – пистолет бесшумный, создан на базе ПМ, приспособлен для бесшумной стрельбы. Те же патроны, та же система, та же дальность стрельбы, но совершенно другой звук выстрела, за что и любим.

ПМ  – пистолет Макарова. Принят на вооружение вместо ТТ. Как и все советское оружие, прост и надежен. А еще им было удобно открывать пивные бутылки.

ПБС  – прибор для бесшумной стрельбы. Внешне – вороненый цилиндр, навинчивающийся на ствол автомата.
Пистолет Марголина  – очень удачный спортивный пистолет. Уютно лежит в руке, точен, сбалансирован. «Марго» – модификация, предназначенная быть и гражданским, и спортивным оружием, поэтому и оформлен лучше, и выглядит элегантно. Всех почему-то особенно поражает тот факт, что оружейник Марголин был слеп после ранения… Меня скорее поражает, как ему удалось сделать такой удачный пистолет. Очень уж душевная машинка.

ПК  – пулемет Калашникова под винтовочный мощный патрон. Универсален, может использоваться и как тяжелый ручной, и как станковый. Есть танковая модификация. Как и все сделанное Калашниковым, работает всегда, везде и безукоризненно. Кушает ленты, что позволяет брать больше боезапаса.

ПНВ  – прибор ночного видения. Здоровенная бандура, крепящаяся на автомат. Позволяет более-менее точно стрелять в темноте.

Помповушки, помпы  – название семейства многозарядных дробовиков, перезарядка которых происходит при передергивании рукой цевья туда-сюда, похожим на работу помпы. Популярное и часто встречающееся оружие, нетребовательное к качеству патронов, надежное и неприхотливое.

ПОМЗ  – простая, но очень неприятная в деле мина. Состоит из деревянного колышка, чугунного цилиндра с насечками (граната Ф-1), тола и взрывателя с тонкой проволочкой. В землю втыкается кол, на него устанавливается собственно мина, и проволочка натягивается так, чтоб солдат противника ее ногой зацепил. После этого мина дает шквал низколетящих осколков. У немцев называлась «палка-мина». Этакая растяжка-переросток.

ППД  – пистолет-пулемет Дегтярева. Пожалуй, первый ПП в СССР. Получился очень сложным и дорогим в производстве, почему и не пользовался особой популярностью у производителей и военных. Проще и дешевле было сделать три СВТ, чем один ППД.
ППС  – пистолет-пулемет Судаева. Про это оружие можно скромно сказать – лучший пистолет-пулемет Второй мировой войны. Технологичнее, эргономичнее, легче, точнее и проще практически всех остальных ПП того времени. Единственный недостаток – стволик тонкий (для облегченности), потому после настрела более десяти тысяч выстрелов начинал раздуваться. Любимое оружие танкистов, десантников и разведчиков. Только из-за того, что сделан после ППШ, не стал самым массовым, производство уже было под ППШ развернуто.

ППШ  – пистолет-пулемет Шпагина. Увесистая, но на удивление простая конструкция с целым рядом дивных конструкторских идей. Например, кожух, защищающий руки стрелка от ожогов, заодно являлся компенсатором отдачи и пламегасителем, в связи с чем ППШ давал весьма точную стрельбу. Мало кто знает, что не только для немцев (в Великую Отечественную войну), но и для американцев и прочих канадцев в Корейскую войну) ППШ был очень желанным трофеем, который они пользовали вместо своего штатного оружия. Также отличительным признаком ППШ была потрясающая технологичность в производстве, благодаря которой из качественной стали делалось всего несколько деталей (например, ствол), остальное железо могло быть куда худших кондиций. Да и обработка штамповкой давала возможность делать ППШ неквалифицированным рабочим в любой мастерской.

ПТРД  – противотанковое ружье Дегтярева. С виду длинная труба ствола, соединенная с трубой казенника, трубой затворной рамы и трубой приклада. Коллекция труб весит больше пуда, лупит такими же патронами, что и КПВ, – 14,5 мм. Потому ружье успешно жгло немецкую технику. Сейчас заменено гранатометами.

ПСМ  – пистолет самозарядный малогабаритный, конструкции группы Лашнева. Действительно компактный и плоский, под специально разработанные для него патроны 5,45 мм. Только беда в том, что патронов этих не сыщешь, потому либо используется как «оружие последнего шанса», либо вместо него те, кто имеет право на его ношение, пользуются ПМ.

РПД  – ручной пулемет Дегтярева, под промежуточный патрон. Красивая и легкая машина, избавившаяся от многих недостатков ДП (например, ее кормят лентами, а не тяжелыми и неудобными дисками). Уступил место в армии РПК только по причине унификации оружия. Прекрасный легкий пулемет.

РПК  – ручной пулемет Калашникова. Несколько усиленный автомат Калашникова. Даже ряд деталей взаимозаменяются (для тех, кто не в курсе, это означает высочайшую степень качества производства оружия, когда детали не только от разных одинаковых образцов, но даже видов спокойно переставляются. Означает отличное качество обработки металла и четкое соблюдение размеров деталей.) Подлиннее ствол, побольше магазин. Принятием его на вооружение завершилась идея унификации армейского оружия, предложенная в давние времена основателем советской школы оружейников В. Г. Федоровым.

«Сайга » – многочисленное семейство внуков и внучек автомата Калашникова. Началось с того, что потребовалось оружие для борьбы с чудовищно размножившимися стадами антилоп-сайгаков, отсюда и название. На базе АКМ был создан один образец, сейчас есть много вариантов, уже далеко отошедших от прародителя и работающих практически на всех калибрах и видах боеприпасов. Весьма удобный самозарядный карабин.

СВТ  – самозарядная винтовка Токарева. Как ясно из названия, перезаряжалась сама, не заставляя стрелка передергивать затвор после каждого выстрела. Из-за войны выпуск уменьшили, а потом и прекратили, перейдя на более простые пистолеты-пулеметы и обычные магазинные винтовки. Но в морской пехоте СВТ служили долго и успешно. А еще у этих винтовок длинный клинковый штык. Очень полезная штука во многих ситуациях, не в пример граненому штыку с трехлинейки, который разве что как отвертка может пригодиться солдату в мирной жизни.

СГ  – станковый Горюнова. Малоизвестная машинка, достойно заменившая пресловутый «максим» и бывшая на вооружении до приема на службу ПК. Станок тяжеловат, а так весьма достойная вещь.

СКС  – самозарядный карабин Симонова. Из той плеяды оружия, вместе с АК, РПД, которое было создано специально под промежуточный патрон. Вдоволь навоевался СКС, а сейчас это популярный охотничий карабин и реквизит для выступлений рот почетного караула в ряде стран. Им удобно жонглировать во время показательных выступлений – сбалансирован отлично и смотрится хоть и несколько старомодно, но достойно.

«Смит энд Вессон»  – название кучи, нет, скорее тучи револьверов соответствующей широко известной фирмы. На стволе револьвера было написано, только потому главный герой и понял, что за трофейный револьвер достался Саше. Но какая модель – неведомо.

ТОЗ-106  – ружье охотничье одноствольное многозарядное. ТОЗ – Тульский оружейный завод. В ружье совмещены складной приклад и минимальная длина охотничьего ружья. Получился своеобразный обрез.

ТКБ-022ПМ  – детище оружейника Коробова и Тульского конструкторского бюро. Конкурент для АК. На вооружение не принят – больно уж вид непривычный, много пластмассы и компоновка булл-пап, то есть нет привычного приклада. А жаль, машинка очень и очень интересная. Ряд наработок Коробова был украден французскими оружейниками…

ТК  – тульский Коровина. Маленький карманный слабенький пистолетик, выпущенный в 1930-х годах. В мирное время был популярен среди командиров РККА, использовался и как спортивное оружие.

ТТ  – тульский Токарева. Солидная, надежная и добротная машина, принятая на вооружение вместо нагана. С честью прошел Великую Отечественную, ряд других войн – помельче и понеизвестнее и по-прежнему частенько фигурирует в криминальных хрониках. Сделано этих пистолетов много (и продолжают, кстати, делать в ряде стран). Шьет не слишком навороченные бронежилеты навылет. Разговоры о том, что пистолет этот – цельнотянутый «Браунинг» 1903, не соответствуют действительности, так как при разборке видны кардинальные различия. Потому сейчас делают именно ТТ, а не указанный браунинг.
Ф-1  (фенька, лимонка) – оборонительная ручная граната. Как видно из названия, бросается руками. Сделана из чугуна, и потому предполагается, что опасность поражения ее осколками около двухсот метров. На деле не так опасна, что достаточно четко обосновал сапер Веремеев. Но все равно лучше кидать ее из укрытия.

PCP Logun Axsor  – изрядной мощи духовое ружье. В отличие от других воздушек требует специального разрешения от МВД как охотничье.

Исторические личности

Блюхер, Гебхард Леберехт фон, князь Вальштадтский  – прусский фельдмаршал, командующий прусскими войсками в войнах с Наполеоном I.

Вильсон, Роберт Томас  – британский генерал и дипломат. В 1806–1807 гг. состоял волонтером при русской армии, участвовал в сражения при Прейсиш-Эйлау, Гейльсберге, Фридланде. В 1812 г. в качестве официального британского представителя состоял при штабе российской Главной армии. Резко критиковал нерешительные, по его мнению, действия М. И. Кутузова.

Вяземский, Петр Андреевич  – известный русский поэт и литературный критик XIX в.

Гейбл, Кларк  – американский актер, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х гг. по прозванию Король Голливуда.

Герман, Александр Викторович  – командир 3-й Ленинградской партизанской бригады. Герой Советского Союза. Погиб в 1943 г.

Герман, Алексей Юрьевич  – советский и российский кинорежиссер, народный артист РФ. Создатель кинофильмов «Проверка на дорогах», «Двадцать дней без войны», «Мой друг Иван Лапшин».
Джонсон, Уэнделл  – американский психолог, пионер исследований в области речевого развития.

Игнатьев, Алексей Алексеевич  – граф; до Октябрьской революции 1917 г. полковник и дипломат, после революции перешел на сторону советской власти, был дипломатом. По возвращении в СССР служил в армии, в Великую Отечественную войну воевал в чине генерал-лейтенанта. Автор знаменитых мемуаров «Пятьдесят лет в строю».

Исаев, Василий Исаевич  – выдающийся русский врач и микробиолог, главный доктор Кронштадтского госпиталя в 1896–1911 гг.

Кардиган, Джеймс Брайднелл  – английский генерал, граф, начальник легкой кавалерийской бригады в сражении под Балаклавой в октябре 1854 г.

Кариус, Отто  – немецкий танкист-ас времен Второй мировой войны.

Колобанов, Зиновий Григорьевич  – легендарный советский танкист-ас времен Великой Отечественной войны.

Коммод, Луций Элий Аврелий  – римский император в 180–192 гг. н. э. 1 января 193 г. Коммод намеревался отпраздновать годовщину своего восшествия на престол в одеждах гладиатора, но 31 декабря 192 г. был задушен своим рабом Нарциссом. О судьбе Коммода рассказано в знаменитом фильме режиссера Ридли Скотта «Гладиатор», роль императора исполнил актер Хоакин Феникс.

Кривошеев, Григорий Федорович  – автор исследования по потерям России и СССР в войнах, на данный момент наиболее научного и точного.

Лыковы  – семья староверов, прожившая свыше 40 лет отшельниками в горах Абаканского хребта Западного Саяна (Хакасия). Шесть человек – трое мужчин и трое женщин. Были случайно обнаружены геологами в 1978 г.

Манштейн, Эрих фон  – немецкий фельдмаршал времен Второй мировой войны; отличался особой жестокостью в отношении гражданского населения СССР.

Маринеско, Александр Иванович  – прославленный командир подводной лодки С-13, капитан 3-го ранга.

Масамунэ из Сагами  – самый прославленный и почитаемый оружейник Японии. Работал в XIV в.

Матросов, Александр Матвеевич  – рядовой 56-й гвардейской стрелковой дивизии (Калининский фронт). 23 февраля 1943 г. в бою за деревню Чернушки прорвался к вражескому дзоту и, закрыв своим телом амбразуру, пожертвовал собой, чтобы обеспечить успех наступлению. Герой Советского Союза.

Мюллер-Гиллебрандт, Буркхарт  – генерал вермахта; написал книгу «Вермахт в 1939–1945 годах», полную умолчаний, передергиваний и прочих ухищрений для того, чтобы выставить рейх куда более слабым, чем он был на самом деле. Для гитлерофилов – настольная книга.

Норрис, Джон  – английский адмирал. Во время русско-английской войны 1719–1721 гг. английский флот под его командованием совершил три безуспешные экспедиции против русских в Балтийское море.

Оськин , Александр Петрович – выдающийся советский танкист времен Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза.

Пегов, Григорий Иванович  – советский танкист времен Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза.

Поленов, Андрей Львович  – один из основоположников советской нейрохирургии, академик АМН.

Ремарк, Эрих Мария  – великий немецкий писатель XX в.

Салмонд  (Сэлмонд), Роберт  – капитан парохода-фрегата «Биркенхед». Погиб вместе со своим кораблем 26 февраля 1852 г. Знаменитые слова: «Женщины и дети – вперед», – были сказаны командиром плывшего на «Биркенхеде» 74-го полка гайлендеров подполковником Александром Сетоном (он тоже утонул).

Сергий Радонежский  – величайший подвижник Земли Русской, преподобный; основатель и игумен Троице-Сергиева монастыря; преобразователь монашества в Северной Руси. Св. Сергий благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву.

Тотлебен, Эдуард Иванович  – выдающийся военный инженер, создатель оборонительной линии Севастополя в годы Крымской войны (1854–1856).

Хартман, Эрих Альфред  – немецкий летчик-ас, считается самым успешным пилотом-истребителем в истории авиации. Большая часть его побед не подтверждена документально.

Цуда Сукэхиро  – знаменитый кузнец XVII в. родом из провинции Этидзэн; работал в городе Осака. Особо почитаем мастерами синто Канбун (мечи, изготовленные в период эры Канбун 1661–1673 гг.).

Термины и понятия

Агональное дыхание  – дыхание частое, поверхностное, судорожное, хриплое.

АТЭП  – автотранспортное экспедиционное предприятие.

Афродизиаки  – вещества, стимулирующие половое влечение и половую активность.

Бикса  – металлическая коробка для стерилизации перевязочного материала и белья.

БМП  – бевая машина пехоты.

БТР  – бронетранспортер.

Бурш  – член студенческой корпорации в немецких университетах.
«Буханка » – микроавтобус УАЗ.

Велфер  – социальное пособие в США.

ВНОС  – войска воздушного наблюдения, оповещения и связи.

Водмех  – водитель-механик.

Газенваген  – мобильная газовая камера, созданная в Германии для массового уничтожения людей путем отравления угарным или выхлопным газом. Применялась исключительно для истребления советских военнопленных и мирных граждан СССР.

ГЛАВПУР  – Главное политическое управление Рабочее-крестьянской Красной армии.

Готмитунс  – ременная пряжка вооруженных сил Германии. Называется по надписи на пряжке «Бог с нами!».

Десмургия  – отдел малой хирургии, посвященный учению о повязках.

Дзот  – деревоземляная огневая точка.

«Жевело » – капсюль-воспламенитель к охотничьим дробовым патронам.

Зимняя война  – популярное название советско-финляндской войны 1939–1940 гг.

Имбецил  – человек, больной имбецильностью, т. е. средней степенью олигофрении.

Ингумация  – захоронение в могиле.

Инсуррекция  – восстание, носящее выраженный политический характер.

Ихорозный  – гнилостный, характерен для разлагающихся тканей с образованием дурно пахнущих газов.
Кайтселийт  (Союз обороны) – добровольческое военизированное формирование в Эстонии. Наряду с Вооруженными силами Эстонии входит в состав Сил обороны Эстонии.

Кантаридин  – яд небелковой природы, вырабатываемый, в частности, шпанскими мушками.

Капонир  – фортификационное сооружение для ведения флангового огня из пушек по двум противоположным направлениям и для укрытия техники; представляет собою сводчатое, присыпанное землей помещение.

КБФ  – Краснознаменный Балтийский флот.

КВД  – кожно-венерологический диспансер.

Кевлар  – марка волокна, обладающего высокой прочностью. Используется, в частности, для изготовления средств индивидуальной бронезащиты – бронежилетов и бронешлемов.

Кригсмарине  – официальное название германских военно-морских сил в эпоху Третьего рейха.

Кутуль  (хотуль) – большой мешок.

Куяк  (хуяг) – общее название восточных и русских доспехов.

ЛЦУ  – лазерный целеуказатель.

«Лягушка » – мягкий пластиковый пакет для кровезаменителя.

Макабрический  – могильный, жуткий, мрачный.

Маталыга  – жаргонное прозвание артиллерийского легкобронированного тягача МТЛБ.

Монитор  – класс низкобортных броненосных артиллерийских кораблей, действующих преимущественно у побережья.
Мортус  – служитель при больных чумой, который убирает также трупы умерших.

Начвор  – жаргонное прозвание начальника вооружения.

НВП  – начальная военная подготовка (учебный предмет в советской школе).

Нигрол  – черное трансмиссионное масло.

ОКВ  (OKW) – Верховное главнокомандование вермахта.

Организация Тодта  – военно-строительная организация в Третьем рейхе.

ОРЗ  – острое респираторное заболевание.

Пататор  – медицинское название хронического алкоголика.

Перкуссия  и пальпация  – методы обследования больного, соответственно: постукивание и ощупывание.

ПР  – палка резиновая, «демократизатор».

Прави́ло —  устаревшее: руль.

Психосоматика  – учение о роли психических факторов в возникновении, течении и исходе соматических (телесных) заболеваний.

РККА  – Рабоче-крестьянская Красная Армия. Так назывались Вооруженные Силы Советской России и СССР с 1918 по 1946 г. С 25 февраля 1946 г. переименована в Советскую Армию.

Скартированный  – покрытый шрамами, нанесенными «для красоты»; в былые времена скартирование было модно у африканских негров, оно выполняя роль паспорта, нанесенного на тело, чтобы все сразу понимали, кто и откуда. Немецкие студенты переняли эту моду у негров. Сейчас эта мода распространилась под видом тату на не слишком умную публику.
Спираль Бруно  – противопехотное заграждение в виде цилиндрической спирали, свитой из нескольких пересекающихся нитей колючей или обычной проволоки и растянутой на опорах.

Сюрвайвелист  – американское прозвание человека, выживающего в экстремальных условиях.

Терминальное состояние  – состояние обратимого угасания жизнедеятельности организма, предшествующее биологической смерти.

Торпидная фаза шока  – фаза истощения защитных сил организма, характеризующаяся общей заторможенностью.

УНА  – УНСО  – Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона, так называется украинская политическая партия праворадикального толка.

Фимоз  – сужение крайней плоти, при котором головка полового члена не открывается совсем или открывается с трудом. Лечится аккуратным рассечением узкого места или обрезанием.

Фискарс  – нож производства финской компании «Фискарс», которая изготавливает различный инструмент, в том числе ножи, ножницы, топоры, лопаты, садовый инвентарь, товары для рукоделия.

Фольксбунд  – немецкая организация, занимающаяся похоронами немецких военнослужащих.

Фольксдойче  – этнические немцы, жившие за пределами Германии, в диаспоре. «Второсортные» немцы по сравнению с чистокровными имперскими немцами. Имели право служить в вермахте.

Фольксштурм  – народное ополчение Третьего рейха.

ХПН  – хроническая почечная недостаточность.
Шанкр  (язвочка) – безболезненное изъязвление, образующееся при первичном периоде сифилиса.

«Эмден » – немецкий легкий крейсер времен Второй мировой войны. Потоплен подводной лодкой С-13.

Эйнхерии  – в германо-скандинавской мифологии: лучшие воины, павшие в битве и вознагражденные вечной жизнь в Вальхалле.

ЭПРОН  – Экспедиция подводных работ особого назначения; государственная организация в СССР, занимавшаяся подъемом затонувших судов и проведением аварийно-спасательных работ. В дни блокады водолазы-эпроновцы проложили по дну Ладожского озера бензопровод и электрические кабели.